Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Въезд в Горстрой

Разыскиваю информацию: Пуриц Родион Яковлевич, 1906

Въезд в Горстрой

Норильский никель

Оригинал взят у antisovetsky в Норильский никель

Норильский никель: 60 лет назад первенствовал в СССР — по размеру зарплат, потреблению алкоголя и рождаемости, при этом неуклонно снижая производство никеля.


Белые рабы


Если посмотреть на историю Норильского горно-металлургического комбината идеологически выверенным взглядом, как это делалось в советские времена и прививается сверху теперь, то окажется, что рассказывать, собственно, нечего. Во всяком случае, в Большой советской энциклопедии история создания одного из крупнейших и важнейших предприятий страны укладывалась в пару-тройку строк: "Строительство комбината начато в 1935 году. Первая угольная шахта и первый рудник сданы в эксплуатацию в 1936 году".

Collapse )

Въезд в Горстрой

9. Заполярные города…Норильск, Дудинка

Оригинал взят у galyagorshenina в 9. Заполярные города…Норильск, Дудинка

0.
0_Два_города

…Солнце такое нетерпеливое, что его яркие и жаркие лучи просачиваются в салон самолета через щели опущенных шторок иллюминаторов. Хватит спать! Хотя какое в самолете может быть спанье? Ночной перелет из Москвы явно не способствует хорошему самочувствию. Но меня внезапно что-то включило, вывело из забытья, заставило начать шевелиться. Я поднимаю шторку и вижу – солнце! Оно вот только-только выглянуло из-за горизонта, залило весь мир своим сиянием, запустило внутренние резервы моего организма. Несколько минут наслаждения утром нежнейшего персикового цвета – и самолет пошел на посадку.
1. 1_MG_2948R
Collapse )
Въезд в Горстрой

7000 дней в ГУЛАГе (Карл Штайнер) [Биографии, критика, отзывы, статьи, рецензии]

Оригинал взят у bookz_ru в 7000 дней в ГУЛАГе (Карл Штайнер) [Биографии, критика, отзывы, статьи, рецензии]

http://bookz.ru/authors/karl-6tainer/7000-dne_734.html

Перед вами мемуары австрийца Карла Штайнера, который 20 лет провел на островах архипелага ГУЛАГ (Бутырка, Лефортово, Александровский централ, Соловки, «Норильлаг» и «Озерлаг»). Он начинал отбывать свой срок с сестрой Генриха Ягоды, заканчивал – с родственниками Лаврентия Берии, испытав все ужасы репрессий и политического насилия.
«В тюрьмах НКВД, в ледовых пустынях Крайнего Севера, повсюду, где мои страдания превышали человеческую меру и границу терпения...
Въезд в Горстрой

post

Оригинал взят у ncstrn в post

https://nocuous.wordpress.com/2017/06/04/15891/

http://nocuous.wordpress.com/?p=15891

Об “особом статусе” украинцев-самостийников/националистов/воинов УПА и всех, кого приписывали к несовместимым с советской властью в ГУЛАГе пара иллюстраций, кстати. Официальной статистики, разумеется, у нас нет и в ближайшие годы быть не может (привет, российские архивы!), плюс в разных лагерях в разные годы структура популяции заключенных была разной и чрезвычайно динамичной в силу высокой смертности зеков и частых перемещений сотен тысяч людей с одного места на другое этапами. Однако имеющиеся документальные данные, плюс многочисленные субъективные свидетельства прошедших лагеря неизменно указывают на две вещи:

1. очень высокий процент украинцев, диспропорциональный проценту украинцев в общей популяции народов СССР;

2. в большинстве случаев у украинцев при отсутствующих или ничтожных “прегрешениях” даже с точки зрения советской власти были максимальные сроки, 25 лет; у многих сроки удлинялись по любым причинам и многие переарестовывались и по факту сидели до конца жизни, иногда с небольшими — полтора-три года — паузами между отсидками.


Плюс субъективно абсолютное большинство мемуаристов отмечают, что практически все эти украинцы были как минимум нормальными, а часто и вообще очень хорошими людьми, а не людоедами-полицаями-фашистами-антисемитами. О них по большей части отзываются либо нейтрально, либо как о хороших друзьях и вообще приятных адекватных людях.


Нет, правда, вот если целенаправленно обращать внимание на такие вещи, читая воспоминания бывших заключенных, обилие и согласованность этой информации просто поражают. Я могу привести сотни цитат из различных книг самых разных людей, но покажу только пару примеров из недавних.


Вот одно из немногих доступных документальных свидетельств, которое дает потрясающий пример процентного сотношения украинцев-“националистов” в общей популяции заключенных. Когда читаешь воспоминания обычных людей и видишь постоянно упоминания о том, что “было много украинцев”, не представляешь себе на самом деле, насколько это — много. Ну сколько их там может быть? Десятая часть? пятая, может быть?


Сухая статистика из проекта InLiberty о норильском восстании:


“Норильлаг был создан в 1935 году для строительства никелевого комбината. В 1948 году его часть под названием Горлаг вошла в систему так называемых особых лагерей, где в особо тяжелых условиях содержались политические заключенные.”




Зная, по каким статьям обычно шли в лагеря украинцы (“Участники зверств оккупантов”, “Участники повстанческих организаций”, “Участники профашистских организаций”, “Служащие карательных органов оккупантов”, “Националисты”), нетрудно уже предугадать их высокий процент в этом лагере, но прямая статистика об этническом составе все равно реально поражает:




В СССР русских было минимум в три раза больше, чем украинцев, но в отдельно взятом лагере на территории России, специализировавшемся на политических заключенных, украинцев почти вдвое больше, чем русских. И четверть от общего числа заключенных. “Совпадение? не думаю” (с)


Нет, это не Норильск такой особенный. Разные лагеря комплектовались по-разному, конечно, но все равно в большинстве своем ГУЛАГ был именно переполнен украинцами. Также обращает на себя внимание, что более половины всех заключенных проходила как просто “националисты”. Им даже не могли приписать ничего конкретного, никакого коллаборационизма с гитлеровскими войсками, никакого участия в повстанческих операциях, ни-че-го. Просто националист. А в чем это выражалось — как я уже говорила, часто это выражалось просто в том, что ты сын своего отца.


А вот просто цитаты из книги Анатолия Марченко “Мои показания” по ключевому слову “укр”. Обратите внимание на сроки всех этих людей и на субъективные характеристики всех этих страшных людоедов-“бендеровцев”, которые дает им Марченко — а Марченко был ОЧЕНЬ здравомыслящим человеком. Также важно отметить, что “Мои показания” — это уже про Оттепель, 1960-е годы, когда официально у нас “политических заключенных не было”. Как я говорила, при Хрущеве выпустили всех, КРОМЕ украинцев.


“По дороге к нам подсаживали новых попутчиков. Где-то на пересылке добавили несколько украинцев-“националистов”. Тоже двадцатипятилетники. Из них мне особенно запомнился Михаил Сорока, очень спокойный, доброжелательный, душевно крепкий человек.”



“Старик, увидев, что я проснулся, спросил:

— Сынок, что видел во сне на новом месте?

— Прокурора, конечно. Или, может, судью, — ответил за меня сосед снизу. — Угадал?

— Нет, не угадал. Я на новом месте сны не смотрю, чтоб потом не думать, к добру или к худу.

— Как же это ты ухитряешься — не смотреть, если снится?

— А я, как только начинают показывать сон, зажмуриваюсь покрепче. Попробуйте сами — и у вас получится.

Молодой парень запротестовал:

— Я не согласен, мне нравятся сны. Интересно, а кроме того, все больше воля снится. Хоть во сне поживешь…

— Э, посиди с наше, сынку, так и во сне про волю забудешь, а побачишь только те же самые хари надзирателей, — заметил пожилой украинец с пышными усами. — Я, конечно, тебе того не желаю, чтоб ты столько сидел. Так, к слову сказано.

Старики согласились, что им воля давно уж и во сне не снится.”



“Часов в девять нас повели в баню. Главная процедура здесь не мытье, а стрижка. Голые, в чем мать родила, покрывшиеся гусиной кожей, — хоть это и называлось баней, но здесь было довольно холодно, — мы по одному попадали в руки парикмахера — зэка-уголовника. Стригут голову, той же машинкой бороду и усы — в тюрьме эти украшения запрещены. Увидев такое дело, старый украинец с длинными усами чуть не заплакал:

— Мени шестьдесят пять рокив, и вуса в мене, ще як я парубком був…

Он наотрез отказался сесть под машинку. Тут же несколько надзирателей схватили его за руки и за ноги и уволокли. (Я встретил его через год в этой же тюрьме. Конечно, он был без усов. Он рассказал мне, что его затащили в какую-то темную клетушку, надели наручники и сначала основательно избили, а потом в наручниках остригли усы. За «бунт» он получил десять суток карцера).

У меня тоже были усы: у многих заключенных-религиозников были бороды, усы. Всех нас ждало то же, что и этого украинца.”



“Во Владимир Николай, как и я, попал за попытку бежать. Он был на спецу в десятом, подружился там с украинцем «самостийником» Василием Пугачом (у Василия было тоже двадцать пять лет; с двадцатипятилетним сроком сидела где-то в Мордовии и его мать), и они оба приняли участие в групповом подкопе из рабочей зоны. Я знал Василия. Мы с ним вместе ехали этапом во Владимир, нас вместе насильно стригли — тогда и Пугачу остригли его пышные украинские усы. Василий Пугач мне очень понравился, поэтому к его подельнику и другу Королеву я тоже сразу отнесся с симпатией.”



“Я уже не помню, в какой камере произошел этот случай: меня несколько раз переводили из камеры в камеру, как и других зэков. Нас было, как обычно, пятеро: Ричардас Кекитас, Петр Семенович Глыня, Костя Пынтя из Молдавии, старик по фамилии Ткач и я. Ткач был украинец, сидел, как он говорил, лет семнадцать — за участие в национально-освободительном движении. Сначала он, как и все, сидел в Мордовии, потом его перевели во Владимир за невыполнение нормы, за религиозность и еще какие-то подобные грехи.”



“Женщины-политические сидели сначала в нашем корпусе на втором этаже. Среди них было много с Украины и из Прибалтики — за национальное движение, были и «религиозницы». Некоторые сидели во Владимирке по десять-пятнадцать лет и больше. Однажды нас вели из бани, а женщин с прогулки, и мы издали видели их. Видели, как старух вели под руки более молодые сокамерницы. У женщин, как и у нас, отбирают теплое, их тоже выгоняют зимой на прогулку в ветхих бушлатах и холодных ботинках, тоже водят в холодную баню, тоже морят голодом. Режим в тюрьме для всех одинаков, что для мужчин, что для женщин. Полное равноправие.”



“Я сидел одно время в девяносто второй камере, а напротив нашей была камера семьдесят девятая. На прогулку нас выводили вместе, десять человек, и мы познакомились.

Мне очень нравился в их камере заключенный Степан. Он был учителем географии у себя на родине, на Украине. Сидел уже лет тринадцать, все годы в тюрьме, а всего сроку у него двадцать пять. Это был такой спокойный и выдержанный человек, что я ему завидовал. Однажды в нашу камеру вошел прокурор по надзору, задал обычный вопрос:

— У кого есть жалобы, вопросы? — и так как мы все молчали, вышел. Он делал обход всех камер. Первое время некоторые зэки обращались к нему с жалобами и протестами, но от этого было столько же толку, сколько от писем в ЦК, в Прокуратуру СССР, в Президиум Верховного Совета. Вот и перестали.

На прогулке мы спросили зэков из семьдесят девятой:

— У вас вчера был прокурор?

— Был, как же. Они с нашим Степаном старые знакомые.

Прокурор вошел в семьдесят девятую камеру, увидел Степана и смутился. Потом обратился к нему по имени и отчеству:

— А вы все еще сидите?

— Как видите.

Прокурор помялся-помялся, попрощался и вышел. А Степан рассказал, что они два года сидели вместе в одной камере в этой самой тюрьме. В 1956 году того реабилитировали. И вот они снова встретились в тюремной камере, только уже не как два зэка, а как зэк и власть.

Так что ему рассказывать этому прокурору, на что жаловаться — он и сам все прекрасно знает и видит, не слепой же.”



“Потом наш дневальный Андрей Трофимчук (тоже двадцатипятилетник, украинец из Киева, отсидевший уже шестнадцать-семнадцать лет; вообще тогда на семерке было очень много двадцатипятилетников) повел меня в рабочую зону набивать матрац.”



“Новички ходят на концерты — любопытно ведь. Я тоже несколько раз пошел поглазеть. Ну и комедия! Если бы начальник ПВЧ майор Свешников специально старался вести разлагающую зэков агитацию, и то лучше бы не придумал. На сцене хор полицаев исполняет песни «Партия наш рулевой», «Ленин всегда с тобой». В зале хохот, улюлюканье, надзиратели орут: «В карцер за срыв мероприятий!» Хор поет хоть слаженно — это в большинстве украинцы, а они умеют петь. Один раз пели «Бухенвальдский набат», но это начальству почему-то не понравилось.”



“…А между тем какие в лагерях певцы, какие гитаристы! Соберемся после работы вечером где-нибудь в углу зоны, да как заведем песни — блатные, под гитару, да старинные романсы. Эстонцы раз устроили свой концерт народных песен. И литературные вечера — памяти Шевченко, памяти Герцена. Кто-нибудь расскажет о писателе, другие читают стихи Шевченко на украинском языке, поэты — свои стихи, переводы на русский. Но все это, конечно, не только без ПВЧ, но и тайком от начальства, а то как раз в карцер угодили бы — ведь на таких вечерах каждый говорит, что думает, читает то, что хочет.”



“Я хочу рассказать о некоторых своих знакомых и друзьях, не делая между ними никакого различия, как это и было в жизни.

На семерке в аварийной бригаде вместе со мной работал Иосип Климкович — хороший, простой парень. Потом мы с ним вместе оказались на третьем в больнице и сошлись еще ближе. Он рассказал мне, за что сидит, за что получил свои двадцать пять лет.

В конце сороковых годов Иосип был еще совсем мальчишкой, жил в Станиславской области с матерью и сестрой. По всей Западной Украине тогда шла вооруженная партизанская война, и многие из крестьян-украинцев ушли в леса. В лесу у партизан был и дядя Иосипа — так, во всяком случае, говорили. И вот однажды, когда Иосип сидел в хате своего товарища, в село въехали грузовики, крытые брезентом, из них высыпали солдаты-автоматчики и стали окружать некоторые хаты. В окно было видно, как один из грузовиков остановился около хаты Климковичей и солдаты окружили ее. Иосип кинулся к двери: дома лежала больная мать. Но дед товарища схватил мальчишку и не пустил. Дед держал его и приговаривал: «Ты что, дурной, что ли, не видишь — в Сибирь повезут. Придешь — и тебя туда же». Он оттащил Иосипа от двери к окну: «Смотри, хлопец, и запоминай». Иосип прилип к стеклу. Он видел, как по их двору бегали автоматчики, заглядывали за дрова, в сарай — может, это его искали. Потом он увидел, как из хаты выгнали сестру и, заломив ей руки, бросили в машину, в кузов. Больная мать не могла идти, ее выволокли за руки — и тоже в машину. У нескольких других хат происходило то же самое. Иосип навсегда запомнил эту сцену, но больше всего врезалось ему в память лицо офицера, командовавшего операцией.

Потом Иосип узнал, что всех забранных привезли в райцентр и загнали в один сарай. Иосип бродил вокруг сарая, но подойти близко не решался: сарай охраняли солдаты. Говорили, что людям в сарае не давали ни есть, ни пить. Через несколько дней Иосип узнал, что мать умерла, а сестру вместе со всеми остальными увезли в Сибирь. Тогда он ушел из дому, но не в лес, не к партизанам, а в город. Достал себе пистолет (тогда это было нетрудно) и стал караулить того самого офицера. Несколько дней не мог он его разыскать. Люди говорили, что офицер уехал в другие села на подобные же операции. А потом Иосип все-таки подкараулил его, когда он выходил из комендатуры в сопровождении автоматчика. Иосип пошел за ними, убедился, что это тот офицер, который увозил его мать и сестру, подошел к нему вплотную и выстрелил в упор. Офицер упал, даже не вскрикнув. Солдат повернулся, вскинул автомат, но выстрелить не успел — Иосип застрелил и его.

Климковича судили как ОУНовца, за бандитизм, дали двадцать пять лет. Суд был закрытый. Это было в конце сороковых годов, и Иосип сидит до сих пор.”



“Там же, на семерке, на складе готовой продукции, работал один зэк-старик, тоже из Прибалтики. Я не знаю ни его фамилии, ни настоящего имени. Мы звали его Федей, так же, как и Матайтиса Володей, а Юсупова Колей. Федя тоже был двадцатипятилетник, как все так называемые националисты из Прибалтики и с Украины, осужденные в сороковые годы.”



“Попробовали действовать не кнутом, а пряником: стали создавать молодежные бригады: молодежные бараки. Надеялись, что так легче будет держать всех под контролем. Но вышло наоборот. Оказавшись вместе, молодые украинцы и литовцы, эстонцы и русские, рабочие и студенты легко нашли этот самый «общий язык».

Надзиратели жалуются:

— Ну и зэк пошел! Ты ему слово, он тебе два. Ты его матом, он тебя втрое дальше. Карцера не боятся!”



“В Мордовию свозят политических заключенных со всего Союза, из всех республик. Особенно много украинцев и прибалтов — литовцев, латышей, эстонцев. Мало того, что их привезли в Россию в лагерь — их даже на свиданиях с родными заставляют говорить по-русски, чтобы надзиратель мог понять. Но между собой эти заключенные, конечно, говорят на родном языке, поют свои песни, тайно устраивают вечера памяти своих поэтов и писателей.”



“Начальство раздражала не только дружба Даниэля с нами и Футманом. Его полюбили, пожалуй, все в лагере. Он невольно стал центром, вокруг которого объединялись разрозненные компании и землячества. То литовцы его в свой кружок зовут послушать песни, то ленинградская молодежь на чашку кофе, то украинцы почитать стихи.”



“О заместителе начальника режима на семерке Шведе мне рассказывал один зэк, который сидел в Мордовии с 1949 года, что этот Швед принимал участие в массовых расстрелах зэков на разводе. В те годы, бывало, выводили заключенных бендеровцев и «самостийников» в лес, якобы заготавливать дрова, и там расстреливали всю колонну под предлогом «массового организованного побега». Так уж и знали — если ведут на заготовку дров, то оттуда не вернешься. И зэки на разводе отказывались идти на работу в лес. Швед, тогда майор, подходил к отказчикам и стрелял в упор. Зэк, рассказавший мне об этом, сам это видел. Шведа уволили и разжаловали, но потом вернули на работу в лагерь, правда, не восстановив в звании.”



Ну и вот еще маленькая, но характерная деталь из книги Ларисы Богораз “Сны памяти” об упомянутой выше дружбе Юлия Даниэля с украинскими националистами:




Ой, и почему же украинцы так советскую власть не любят?…

Въезд в Горстрой

Моцак Василий Григорьевич

Nina Motsak https://www.facebook.com/nina.motsak.3
February 12, 2015 ·
Моцак Василий Григорьевич, рождения 1923 года
Моцак Василий Григорьевич, рождения 1923 года

Это мой отец. В начале войны. Ему сегодня должно было быть 92 года. Я сложила обрывки его записей в небольшое повествование о его жизни.
Часть1. Голодомор.
В 1932 году наша семья состояла отец, мать, я, Василий Григорьевич 1923 года рождения, мой брат Иван на один год меньший от меня, еще брат 1928 г.р. Николай и сестра Екатерина 1932 года рождения.
Жили мы в с.Кагамлык Глобинского района, Полтавской обл.
В конце 1931 года наши родители вынуждены были вступить в колхоз, отдали лошадь, корову, землю. Земли у нас было 3 гектара. А представители колхоза ходили по хатам и проверяли у кого что осталось в доме. В частности хорошо помню как у нас стали проверять наличие зерна. Обнаружили семенное зерно, забрали его вчистую. А у материной сестры забрали еще и одежду.
Оставшись без ничего, отец решил уехать. Уехал он в Донбасс, по-моему на станцию Чистяково. Там устроился работать на шахту весовщиком. Оставив дом уехали к нему и мы – это было зимой 1932 года. Прожили мы в бараке зиму и лето 1932 года. А осенью или вначале 1933 года по месту работы отца пришло письмо о том, что отец мой был раскулачен и по этой причине его увольняют с работы.
Вернулась вся наша семья снова домой в село.
Люди умирали ежедневно и в домах и на улице. Просто их не успевали убирать.
Мать уже весной пошла работать на плантации по уборке буряков (свеклы). Отец некоторое время поработал в колхозе, потом решили родители , чтобы отец ущел в другое село подальше от нас, и пока еще ходил зарабатывал только себе на пропитание (там немного больше давали хлеба). А мать с нами осталась. Дети, кто мог, должны были собирать в колхозе долгоносики. Если соберешь на поле полную бутылку (такая примерно как из под шампанского) тогда детям выполнившим дневной план по сбору долгоносика давали 50грамм хлеба. Матери на делянках буряка давали 300гр. Хлеб был с суррогатом, цвета черного. Я и мой младший брат Иван тоже ходили собирать этого долгоносика, но не собрав полную бутылку хлеба совсем не давали. А суп из крапивы давали по одной тарелке на выполнившего план. Младшие Николай и Катя, конечно, были дома и ждали маминого прихода, чтобы она поделилась своим пайком. В конце мая или в начале июня мы уже были опухшие от голода. Иван утром вышел на улицу и пошел в колхозный огород и сорвал несколько огурцов и председателем колхоза был избит так, что еле дополз домой и уже больше не поднялся (ему было 5 лет). Мать решила сходить в другое село за молоком. Мы все дети с постели не могли подняться. Мать принесла молока, стала понемногу нас поить, подкармливать, но на следующий день Иван умер. Похоронили его, а отец ушел в г.Кременчуг и устроился там дворником, чтобы получить жилье. Переехали и мы в город. Дали нам 2 комнатушки, бывший магазин. Но жизнь лучше не стала. И родители решили, что нам всем не пережить. Николая 5-ти лет и Катю 2-х лет оставляют на площади вокзала (ж/д) и их забирают в приют. Я остался с родителями один. Через некоторое время мать их видела в приюте. А приют этот был размещен в школе №2. там кормили получше. Я стал осенью ходить в школу №12. А свободное время бегал по рабочим столовым и где, что оставалось на столах, я доедал. Приют, размещенный в школе №2, куда-то перевели. Так я доучился до 7 класса, поступил в техникум. Отца не стало в 1936 году, а матери в 1938. А я пошел воспитанником в армию, там же в Кременчуге, в воинскую часть, играл на трубе. Дальше военное училище, война. Вернулся я в Кременчуг в 1956 году, с севера, из Норильска. Искал своего брата и сестричку, но никто мне не смог сказать, куда были вывезены дети из детского дома.
Часть 2. Война.
Я, Моцак Василий Григорьевич, рождения 1923 года, был воспитанником армии в г. Кременчуге, Полтавской области (12 отд . краснознаменный стрелковый батальон). В 1940 году (6-7мес) был направлен в Рижское пехотное училище. По приезду в город Ригу нас, прибывших из Союза, направили в кадетский корпус. Среди нас были участники финской войны. Таким образом мы носили форму кадетов, как и местные латыши, но обучение проводилось нашими специалистами. После установления Советской власти в Латвии, осенью мы стали курсантами пехотного училища.
В 1941, 16 июня, мы все были в летних лагерях г.Саласпилс (20 км от Риги). После обеда нас подняли по боевой тревоге. Выдали нам по 200 патронов, по противогазу, сухому пайку каждому. Повезли в сторону границы (западной). Командиры нам разъяснили нам, что едем на военные учения. К вечеру уже не могли проехать через одно из селений, были обстреляны с винтовок и пулеметов. Окопались и до утра уже не продвигались. С утра град пуль еще увеличился и был тяжелый бой, с великим трудом мы прошли это селение. Потеряли командира роты, командира отделения и много курсантов. И так с боями через каждое селение мы двигались в сторону границы до 22 июня. Воевали мы с десантами, сброшенными немцами на территорию Латвии. Все эти десантники были лица, выехавшие с Латвии в Германию. Затем вернулись в Ригу и узнали о нападении Германии.
Так быстро все происходило, что я не получил офицерского обмундирования и документов и как был в солдатском обмундировании так принял командование взводом. За одну ночь прежних командиров-латышей всех арестовали, а нас отличников 100 чел, назначили. Потом мы оказались в тылу немецких войск. В сентябре-октябре нас всех 12 человек, сонных, взяли в плен. Поэтому я не попал в офицерские лагеря в немцев. Привезли нас в г. Эбенроде в Восточной Пруссии. Был в лагерях в г. Мельзас, г. Гогентайн. С 1943 года до ноября 1944 года работал по хозяйству в госпожи Крамер на ст.Коршен. В связи с приближением наступающих войск Красной Армии госпожа Крамер уехала на запад, а нас собрали со всех хозяйств и погнали строем к побережью, чтобы погрузить на пароходы и увезти куда-то западнее. Я во время марша убежал и двигался в направлении наших наступающих войск. Вокруг меня образовалась группа из 28 чел, немцы, французы и бельгийцы. И получилось так, что я должен был привести их к нашим наступающим войскам. Двигались ночью, а днем больше всего пересиживали в подвалах.
При встрече с наступающими войсками, нас всех поместили в сборном пункте. Через несколько дней нас переместили на ст. Коршен, где разместился штаб контрразведки (СМЕРШ). Мы жили в домах, оставленных немцами. Проверка длилась несколько дней. Французов, бельгийцев отправили в свои страны, немцев-коммунистов тоже куда-то отправили. Однажды меня вызвали в штаб и сказали заберать с собой 11 чел офицеров (капитаны, лейтенанты, ст.лейтенанты), получите форму, сухой паек, а документы получите утром. Потом поедете в город Донецк, где формируется дивизия. Мы все получили и улеглись спать. Утром в 9 часов я был в штабе, но все штабисты оказались мертвы. Старшина где-то ночью был другом месте и остался жив. А случилось то, что нашли бочку спирта, который оказался метиловым. Старшина решил подождать приезда новых работников штаба. Через несколько дней приехали новые штабисты в полном составе, которые сказали сдать форму, сухой паек на склад, а мы довоюем без вас. Нас тут же взяли под стражу и поместили в тюрьму г. Растенбург. А дальше следствие, выбивание нужных сведений, приговор, этапирование в Норильлаг.

https://www.facebook.com/photo.php?fbid=843053815767327&set=a.660351040704273.1073741827.100001881495799&type=3&theater
Въезд в Горстрой

ОСТАТКИ ПОСЁЛКА ВОСТОЧНЫЙ ЛЕТО 2016

Оригинал взят у severok1979 в ОСТАТКИ ПОСЁЛКА ВОСТОЧНЫЙ ЛЕТО 2016
Всем привет!
Три года назад была у меня небольшая заметка про посёлок Восточный (Барьерный), бывшее лаготделение Норильлага.
Сегодня предлагаю посмотреть фото остатков посёлка по состоянию на лето 2016 года. Ходили с Николаем Фоминым после работы.

01. На схеме лаготделений Норильлага (примерно, конец 1940ых гг.) у подножья горы Двугорбой отмечены примыкающие друг к другу лаготделения № 5 и № 6 Норильлага, которые после 1956 станут посёлком Восточный.


02. Наши дни. На фоне зелёного травяного покрова всё ещё чётко видны очертания фундаментов снесённых бараков.


Collapse )
Въезд в Горстрой

История Норильска

Оригинал взят у masterok в История Норильска


Специально для soullaway

Русского человека почему-то всегда тянуло на север. Поводы были разные – от личных интересов до интересов государственных.

Среди них были люди служивые и просто искатели приключений и наживы.

Как рассказывают старинные летописи и прочие грамоты, первые восточные славяне проникли на европейский север аж в VI веке. Спустя столетия новгородские купцы и бояре посылали отряды своих людей – смердов и вольных – в край вечных снегов и стылой воды для организации пушных и рыбных промыслов. Горные и рудные богатства мало интересовали первых русских землепроходцев. Их манила «мягкая рухлядь»: соболь, черно-бурая лиса, голубой песец.

После основания Соловецкого монастыря (1435 год) русские пошли дальше. На ладьях-кочках они стали ходить не только вдоль морского побережья на восток, но и пускались в открытое море на север и северо-восток, открывая новые земли и острова.

Так, один английский мореплаватель в XVI веке в поисках морского пути из Европы в Индию обнаружил у берегов Мурмана до 30 русских парусных ладей. А далее, у неизвестной ему земли, русские мореходы объяснили ему, что это Новая Земля.

Collapse )


Давайте я вам напомню еще вот такие города России: История Воркуты , Магадан и Петропавловск — Камчатский

Въезд в Горстрой

НОРИЛЬСК 1944 ГОДА В ЛИТЕРАТУРЕ (К ДНЮ ПОБЕДЫ)

Оригинал взят у severok1979 в НОРИЛЬСК 1944 ГОДА В ЛИТЕРАТУРЕ (К ДНЮ ПОБЕДЫ)
Всех с наступившим Днём Победы!
В честь праздника размещаю главу про Норильск военных лет из книги Григория Кульбицкого,
Авторский текст для визуальности "оживил" фотографиями 1944 года.

Глава VIII

В те грозовые годы

Норильск, 1944-й

Летом 1944 года я по заданию Советского Информбюро вылетел в Норильск.
Цель поездки — написать для зарубежной печати несколько очерков об этом промышленном поселке, фактически уже превратившемся в значительный город. Задание могло показаться странным. В военные годы печать не упоминала о Норильске. Во всяком случае, я не нашел о нем ни строчки. Но, может, торопясь с вылетом, не очень внимательно просматривал газетные подшивки.
Командировка была косвенно связана с поездкой по Сибири тогдашнего вице-президента США Генри Уоллеса. Он занимал этот пост в правительстве Франклина Рузвельта.
Уоллес, которого сопровождала группа журналистов, побывал преимущественно в южных районах Сибири. Не помню полную программу его путешествия. Похоже, ее составили не вполне удачно.
Среди сопровождавших вице-президента журналистов были противники рузвельтовского внешнеполитического курса. В американской печати появились тенденциозные статьи о Сибири. Серые, деревянные города, тяжелый женский труд, бараки, времянки цехов, в которых свищет ветер…
Все это действительно было в те трудные годы. Но ведь действовала на полный ход и мощнейшая индустрия. Были заводы-гиганты, которые позволили Сибири в самый трудный 1942 год дать стране и фронту почти треть всего чугуна и стали, свыше трети угля, около половины кокса. Броня Кузнецкого комбината защищала каждый третий советский танк.
Однако при желании можно было и не «увидеть» всего этого.
Думаю теперь, что в противовес писаниям недобросовестных журналистов и возник замысел серии очерков о Норильске. Само существование города в Заполярье к тому времени не было тайной, но иностранная печать имела о нем смутные представления. Меня предупредили, что корреспонденции предназначаются для рабочей, профсоюзной печати. Это небольшие газеты. Надо «втиснуть» каждый очерк в две-две с половиной страницы.
Представительство Норильскстроя находилось в Красноярске. Полет туда из Москвы с ночевкой в пути занял почти двое суток.
Позвонил прямо из аэропорта. Удача: начальник строительства Панюков находится в Красноярске, но послезавтра улетает к себе в Норильск. Если хочу его увидеть, не должен терять ни минуты.
В представительстве чувствовалась «солидность фирмы»: подчеркнуто деловой ритм, подтянутость. Стройкой комбината и города занимался Народный комиссариат внутренних дел. Панюкову уже доложили обо мне. Через десять минут я был у него в кабинете.
Ожидал увидеть молодцеватого генерала в полной форме. За столом сидел немолодой, усталый, вполне гражданского вида человек в обычном сером костюме.
Я представился и протянул удостоверение. Панюков прочел вслух: «…поручается организация литературного материала для отдела печати Советского Информбюро».
Обратил внимание на очень размашистую, крупную подпись красным карандашом:
— Так, значит, Лозовский теперь заместитель начальника Совинформбюро? Тот самый, что был после революции генеральным секретарем Профинтерна? Но ведь он — заместитель наркома иностранных дел. В Совинформбюро, выходит, по совместительству. Знавал его когда-то. Чем же могу вам помочь?
Я в нескольких словах объяснил задание.
— Для заграничной печати? — удивился Панюков. — В нашей не пишем, а туда — можно? Мы ведь предприятие особое. Работаем для фронта. О чем же вы будете писать?
— О людях. О покорении вечной мерзлоты. О самом северном в мире городе.
— Ну, Москве виднее. Что не надо, не пропустит. Как я понимаю, нужно только позитивное. Вы в здешних местах раньше бывали?
Узнав, что я видел Норильск в тридцать шестом, Панюков одобрительно закивал.
— Значит, можете сравнивать. Думаю, кое-что мы с тех пор сделали. Работаем. Только что нам оставили на новый срок переходящее Красное знамя Государственного Комитета Обороны, слышали?
Поздравив, я раскрыл блокнот.
— Что же мы здесь будем с вами разговаривать? Собирайтесь, послезавтра полетим. Все увидите сами.
Летели долго.
Мне нашлось место в хвосте перегруженного старого самолета «Дорнье-Валь». Взлетели с протоки Енисея. Приводнились возле села Атаманово: там большой совхоз, дом отдыха и пионерский лагерь Норильскстроя.
Я слышал прозвище Панюкова — великий князь Таймырский. Оно отражало не столько личные качества начальника, человека, как я понял, достаточно властного, сколько значение комбината в жизни Таймыра. Но оказалось, что удельные владения «князя» растянулись и дальше по всему краю.
Садились на воду возле поселка, где для флота комбината строили деревянные баржи. С лесом было плоховато. Панюков интересовался, нельзя ли заменить настоящий строевой лес короткомерным.
В устье Подкаменой Тунгуски самолет заправляли горючим. Им наполнили и ярко-желтые ребристые баки-бочки, на которых размещались пассажиры, работники комбината.
Я расспрашивал их о начальнике Норильскстроя. Слышал в ответ: Александр Александрович Панюков в партии с 1917 года, человек твердый, решительный. Был заместителем Авраамия Павловича Завенягина, тот, уезжая из Норильска, рекомендовал Панюкова вместо себя.
Самолет, от Красноярска придерживавшийся Енисея, после Игарки повернул, срезая угол, на северо-восток. Внизу распласталась тундра с блюдцами озер, с серебристыми нитями речек. Есть озера большие, длинные. Спрашиваю названия — в ответ пожимают плечами: ведь их тут тысячи, несчитанных, безымянных. Кое-где пятна снега. Пустынно, дико. Ни костра охотника, ни челна рыболова.
Норильск появился внезапно.


Collapse )
Въезд в Горстрой

И неожиданно в рассказе звучит имя человека ...

СССР. Норильск. Голгофа

Академик Сахаров никогда не бывал в Норильске. В сентябре в Музее истории освоения и развития Норильского промышленного района прошла посвященная ему передвижная выставка, подготовленная Сахаровским центром. На выставку приходили норильчане, рассматривали фотографии, слушали рассказ экскурсовода о человеке, который сделал так много для того, чтобы наш мир – не мир Норильска, Москвы или России, а мир всего человечества – стал таким, каков он сегодня. И неожиданно в рассказе звучит имя человека, своей судьбой, точнее своей смертью, связывающего Сахарова и Норильск. Это Евгений Владимирович Софиано – племянник матери Андрея Дмитриевича, Елизаветы Алексеевны.

Даже такая дотошная исследовательница родословной Сахарова, как Елена Боннэр, смогла отыскать не так уж много информации об этом человеке.

Евгений родился 25 августа 1909 года. Он был сыном поручика 1-го Владивостокского крепостного Артиллерийского полка Владимира Софиано (1883–1924) – потомка греческого дворянского рода, служившего России на военном поприще с конца XVIII века. В возрасте полутора лет он потерял мать. Потом в доме появились другие дети, от второго брака отца, и Женя вырос в многолюдной и дружной семье. Революция поломала его жизненные планы. Не с его дворянским происхождением было претендовать на военную службу при новом режиме, но он выбрал другую достаточно героическую профессию – стал пожарным.

О том, что его двоюродный брат был репрессирован, Сахаров знал, но вместе со всеми родственниками был уверен в том, что Евгений случайно погиб в лагере, утонул во время лесосплава. По всей видимости, такова была официальная версия его смерти, сообщенная родным.

«Чтобы проверить это, я обратилась в архив МГБ России (Кузнецкий мост, дом 22), – пишет Елен Боннэр. – Следственное дело № 17001 в трех томах. Женина судьба уместилась на нескольких листах из тома 2. “Арестован в 2 часа ночи 10.12.1933 по адресу Денежный переулок, дом 12, квартира 13. При обыске изъяты переписка и альбом со старыми фотографиями. Место службы: Льноконоплеводтракторцентр НКЗ СССР, Орликов переулок, дом 2. Должность: старший инспектор пожарной охраны. Состав семьи: жена Ольга Степановна Ильенко (брак не регистрирован) – приемщик телеграмм Фрунзенского отделения связи, мачеха Антонина Михайловна Софиано – иждивенка, бабка Зинаида Евграфовна Софиано – иждивенка. Проживают совместно. Другие родственники: тетка Татьяна Алексеевна Софиано – секретарь Американской торговой палаты, тетка Екатерина Алексеевна, замужем за Сахаровым Дмитрием Ивановичем – преподавателем, дядя Константин Алексеевич работает в Теплоэлектрпроекте. Отец был капитаном царской армии. Софиано Евгений Владимирович был учеником слесаря, потом чернорабочим, с 1930 года – пожарник”».

… В момент ареста его двоюродного брата Андрею Сахарову шел тринадцатый год. Родные скрывали от него происходившее в семье, где людей арестовывали одного за другим. После Евгения Софиано настал черед родного брата отца – Ивана Ивановича Сахарова (1887–1944). В 1934 году он был арестован по политическому обвинению, но обошлось, что называется, «малой кровью» – он был всего лишь выслан в Казань.

В 1937-м Екатерина Алексеевна пережила арест единокровного брата Константина и единоутробной младшей сестры Татьяны (оба упомянуты в деле Евгения Софиано как близкие родственники). Константин Алексеевич Софиано (1891–1938), бывший прапорщик царской армии, затем служивший в Красной армии, получил высшее техническое образование и работал инженером-электриком в Кашире. 9 сентября 1937 года он был арестован по обвинению в проведении «контрреволюционной вредительской работы» во вверенном ему электрохозяйстве одного из местных предприятий. На допросах Константин Софиано держался стойко, виновным себя не признал. До приговора он не дожил – скончался в тюрьме 29 марта 1938 года.

Татьяна Алексеевна Софиано (1903–1986) – переводчица, с 1925 года служила во Всесоюзной торговой палате, а в 1929-м постановлением Президиума палаты ее перевели на работу в Американо-русскую торговую палату, где она стала секретарем и переводчиком у американского вице-президента палаты, журналиста Спенсера Вильямса. В ноябре 1937 года была арестована и приговорена к 8 годам заключения. К счастью, Татьяна Софиано избежала смерти. Свой срок она отбывала в Карлаге, а в сентябре 1940 года была переведена оттуда в Москву, во Внутреннюю тюрьму НКВД, и в апреле 1941 года досрочно освобождена. В годы войны она работала переводчицей у иностранных корреспондентов, аккредитованных в Москве, а затем – в одном из академических институтов, специализировалась на техническом переводе и стала составительницей русско-английского геологического словаря.

… Между тем Елена Боннэр продолжает читать дело своего двоюродного деверя: «Протоколов допросов в деле нет, только постановление об избрании меры пресечения от 27 декабря 1933 года: “... сын капитана царской армии достаточно изобличается в том, что, являясь государственным служащим и занимая должность старшего инспектора по пожарной охране ЛКТЦ, состоял членом нелегальной к. р. орг. (Контрреволюционной организации. – примечание Елены Боннэр), поставившей себе целью ведение разрушительной работы в льноводстве СССР, срыв экспорта льна, подрыв обороноспособности страны. Софиано давал указания по периферийным к. р. ячейкам о совершении диверсионных актов, поджогов и аварий, проводил работу по собиранию и передаче иностранной агентуре секретных военных и экономических сведений, принимал участие в организации повстанческих диверсионных групп. Для развития к. р. работы и личных нужд систематически получал от к. р. организации значительные денежные суммы, а потому на основании 128-й ст. УПК постановлено привлечь в качестве обвиняемого по ст. 58 п. п. 2, 6, 7, 9 и 11 УК. Мера пресечения: содержание под стражей”.

Единственный протокол очной ставки с В. повторяет текст постановления, не изменен даже порядок слов, – продолжает Елена Боннэр (имена людей, причастных к делу Евгения Софиано, она сочла нужным скрыть). – Заканчивается он вопросом: подтверждаете ли показания В.? Ответ: “Нет. В контрреволюционной организации не участвовал. Показания В. отрицаю полностью”. Следующий лист дела – постановление (не приговор!) суда от 3 марта 1934 года, из которого следует, что по делу проходило 17 человек, девять приговорены к ВМН (Высшая мера наказания. – Примечание Елены Боннэр), остальные, в том числе Софиано, – к 10 годам».

Коллективное дело сотрудников Льноконоплеводтракторцентра Народного комиссариата земледелия СССР еще ждет своего исследователя. Сегодня помимо Евгения Софиано нам известно только два имени его репрессированных коллег. Михаил Георгиевич Попов (1893–1933), агроном из Трубчевска, был арестован на год раньше Софиано вместе с заведующим агропроизводственным отделом Николаем Ивановичем Дылкиным (Та самая «периферийная к. р. ячейка»? – примечание Сахаровского центра). Оба приговорены к расстрелу летом 1933-го. Возможно, из этого провинциального дела выросло другое – тоже групповое, жертвой которого и стал двоюродный брат Сахарова, работавший на малозначительной должности в центральном аппарате Льноконоплеводтракторцентра в Москве.


«Евгений Софиано отбывал срок в Карлаге до февраля 1936 года, когда был переведен в Норильск, – пишет Елена Боннэр. – Там 27 сентября 1937 года тройкой УНКВД по Красноярскому краю приговорен к ВМН за антисоветскую агитацию и разложение дисциплины в лагере. Приговор приведен в исполнение в тот же день».

… Как ни тяжелы были условия жизни и труда заключенных в заполярном Норильлаге, у Евгения Софиано был шанс выжить. Но смерть догнала его во исполнение секретного оперативного приказа НКВД № 00447 от 30 июля 1937 года. Он – как, возможно, и его дядя Константин, погибший в каширской тюрьме – стал жертвой Большого террора, перемоловшего сотни тысяч жизней заключенных. Выдумыванием затейливых обвинений органы в таких случаях себя не слишком утруждали; «антисоветской агитация и разложение дисциплины в лагере» – этого было достаточно для тройки УНКВД по Красноярскому краю, чтобы отправить зэка на расстрел.

… И снова вернемся к тексту Елены Боннэр. Она завершает чтение дела Евгения Софиано: «Далее идут документы 1956–1957 годов со штампом “Военная Коллегия Верховного суда СССР” и с пометками от руки “в порядке надзора”. Из них видно, что в связи с делом Льноконоплеводтракторцентра следователем З., который его вел, были возбуждены еще три дела на 28 человек, 14 из которых расстреляны, но все дела должны быть прекращены “за отсутствием состава преступления”. И еще одна краткая запись: “Следователь З. не может быть привлечен к ответственности за нарушение cоц. законности – расстрелян в 1940 году как шпион”. Писем и альбома со старинными фотографиями в деле нет – к ним не относится “хранить вечно”.

Сын Жени, Юрочка, родился после ареста отца (не у кого спросить, узнал ли отец о рождении сына) и умер от менингита в конце 1930-х годов. В деле есть пометка: “За справкой о реабилитации никто не обращался”. И чудом сохранился листок, документ не следствия – времени: “Гимназия П. Н. Поповой для детей обоего пола. Сведения об успехах и поведении ученика 2-ой группы 1-ой ступени Софиано Жени за вторую треть 1919 года. Успевает по всем предметам. Замечания: очень не хватает Жене живости. Классная наставница Л. Альферьева. Подпись родителей: В. Софиано”».


Только и осталось – опрятным учительским почерком: «Очень не хватает Жене живости».

… Расстрельный полигон Норильлага – лаготделение Норильск-2 у подножия горы Гудчиха. По предварительным подсчетам, там закончило свою жизнь около тысячи заключенных. Сегодня туда, в страшноватую мертвую зону, овеянную токсичными дымами металлургического комбината, редко заходят люди, но Норильск не забыл жертв Норильлага. На территории бывшего лагерного кладбища у подножия горы Шмидта – Шмидтихи, глядящей на современный город с противоположного берега озера Долгое, создан один из самых потрясающих мемориалов жертвам политических репрессий из всех, существующих в нашей стране.

Из черного безжизненного камня, перемешанного со шлаком, как инопланетные растения прорастают памятники. Самых неожиданных форм и размеров, такие же разные, какими при жизни были люди, которых навеки общей участью соединил Норильлаг. Памятники эстонцам, латышам, литовцам, полякам, евреям… Православная часовня, и перед ней – крест на общей могиле, в которой норильчане двадцать лет назад перезахоронили безымянные кости, исторгнутые злой черной землей. Рубленые ворота – звонница с колоколами, в них звонит каждый, кто входит в ограду. Напротив – бетонные «Последние врата», ведущие, кажется, прямо в ледяное сердце горы.

Это «Норильская Голгофа». Совсем скоро там же появится еще один монумент – дочь погибшего здесь японского военнопленного Ёсио Ватанабе в память об отце, во исполнение воли своей матери сооружает его на собственные деньги. Это будет памятник всем сгинувшим в Норильске японцам.

Но все еще много пустой черной земли кругом, и это значит, что мемориал «Норильская Голгофа» будет расти. Вокруг простирается фантастический индустриальный ландшафт: сколько хватает глаз – ни деревца, ни травинки, только камень, металл, лед и ядовитые дымы. А мемориал растет, как живое существо, там, где ничто живое существовать не может. Вздымается из земли вопреки невозможности, словно где-то в ее мерзлых недрах год за годом проклевываются все новые почки.

Трудно представить себе что-то, что могло бы с такой же силой провозглашать силу жизни и бессмертие человеческого духа.

«Как ни приедешь на “Голгофу”, тут всегда лежат живые цветы», – говорит музейщица из Норильска, и в голосе звучит удивление. Без них, сотрудниц Музея истории освоения и развития Норильского промышленного района, и в особенности без его директора Светланы Слесаревой, «Норильской Голгофы» не было бы; это они вдохнули жизнь в бывшее лагерное кладбище, превратив это страшное место в место, возвышающее душу. Жизнь его питается их верой и любовью, и, надо же(!), они еще могут удивляться: «Как ни приедешь, здесь все время лежат живые цветы»…