Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Въезд в Горстрой

post

Оригинал взят у ncstrn в post

https://nocuous.wordpress.com/2017/06/04/15891/

http://nocuous.wordpress.com/?p=15891

Об “особом статусе” украинцев-самостийников/националистов/воинов УПА и всех, кого приписывали к несовместимым с советской властью в ГУЛАГе пара иллюстраций, кстати. Официальной статистики, разумеется, у нас нет и в ближайшие годы быть не может (привет, российские архивы!), плюс в разных лагерях в разные годы структура популяции заключенных была разной и чрезвычайно динамичной в силу высокой смертности зеков и частых перемещений сотен тысяч людей с одного места на другое этапами. Однако имеющиеся документальные данные, плюс многочисленные субъективные свидетельства прошедших лагеря неизменно указывают на две вещи:

1. очень высокий процент украинцев, диспропорциональный проценту украинцев в общей популяции народов СССР;

2. в большинстве случаев у украинцев при отсутствующих или ничтожных “прегрешениях” даже с точки зрения советской власти были максимальные сроки, 25 лет; у многих сроки удлинялись по любым причинам и многие переарестовывались и по факту сидели до конца жизни, иногда с небольшими — полтора-три года — паузами между отсидками.


Плюс субъективно абсолютное большинство мемуаристов отмечают, что практически все эти украинцы были как минимум нормальными, а часто и вообще очень хорошими людьми, а не людоедами-полицаями-фашистами-антисемитами. О них по большей части отзываются либо нейтрально, либо как о хороших друзьях и вообще приятных адекватных людях.


Нет, правда, вот если целенаправленно обращать внимание на такие вещи, читая воспоминания бывших заключенных, обилие и согласованность этой информации просто поражают. Я могу привести сотни цитат из различных книг самых разных людей, но покажу только пару примеров из недавних.


Вот одно из немногих доступных документальных свидетельств, которое дает потрясающий пример процентного сотношения украинцев-“националистов” в общей популяции заключенных. Когда читаешь воспоминания обычных людей и видишь постоянно упоминания о том, что “было много украинцев”, не представляешь себе на самом деле, насколько это — много. Ну сколько их там может быть? Десятая часть? пятая, может быть?


Сухая статистика из проекта InLiberty о норильском восстании:


“Норильлаг был создан в 1935 году для строительства никелевого комбината. В 1948 году его часть под названием Горлаг вошла в систему так называемых особых лагерей, где в особо тяжелых условиях содержались политические заключенные.”




Зная, по каким статьям обычно шли в лагеря украинцы (“Участники зверств оккупантов”, “Участники повстанческих организаций”, “Участники профашистских организаций”, “Служащие карательных органов оккупантов”, “Националисты”), нетрудно уже предугадать их высокий процент в этом лагере, но прямая статистика об этническом составе все равно реально поражает:




В СССР русских было минимум в три раза больше, чем украинцев, но в отдельно взятом лагере на территории России, специализировавшемся на политических заключенных, украинцев почти вдвое больше, чем русских. И четверть от общего числа заключенных. “Совпадение? не думаю” (с)


Нет, это не Норильск такой особенный. Разные лагеря комплектовались по-разному, конечно, но все равно в большинстве своем ГУЛАГ был именно переполнен украинцами. Также обращает на себя внимание, что более половины всех заключенных проходила как просто “националисты”. Им даже не могли приписать ничего конкретного, никакого коллаборационизма с гитлеровскими войсками, никакого участия в повстанческих операциях, ни-че-го. Просто националист. А в чем это выражалось — как я уже говорила, часто это выражалось просто в том, что ты сын своего отца.


А вот просто цитаты из книги Анатолия Марченко “Мои показания” по ключевому слову “укр”. Обратите внимание на сроки всех этих людей и на субъективные характеристики всех этих страшных людоедов-“бендеровцев”, которые дает им Марченко — а Марченко был ОЧЕНЬ здравомыслящим человеком. Также важно отметить, что “Мои показания” — это уже про Оттепель, 1960-е годы, когда официально у нас “политических заключенных не было”. Как я говорила, при Хрущеве выпустили всех, КРОМЕ украинцев.


“По дороге к нам подсаживали новых попутчиков. Где-то на пересылке добавили несколько украинцев-“националистов”. Тоже двадцатипятилетники. Из них мне особенно запомнился Михаил Сорока, очень спокойный, доброжелательный, душевно крепкий человек.”



“Старик, увидев, что я проснулся, спросил:

— Сынок, что видел во сне на новом месте?

— Прокурора, конечно. Или, может, судью, — ответил за меня сосед снизу. — Угадал?

— Нет, не угадал. Я на новом месте сны не смотрю, чтоб потом не думать, к добру или к худу.

— Как же это ты ухитряешься — не смотреть, если снится?

— А я, как только начинают показывать сон, зажмуриваюсь покрепче. Попробуйте сами — и у вас получится.

Молодой парень запротестовал:

— Я не согласен, мне нравятся сны. Интересно, а кроме того, все больше воля снится. Хоть во сне поживешь…

— Э, посиди с наше, сынку, так и во сне про волю забудешь, а побачишь только те же самые хари надзирателей, — заметил пожилой украинец с пышными усами. — Я, конечно, тебе того не желаю, чтоб ты столько сидел. Так, к слову сказано.

Старики согласились, что им воля давно уж и во сне не снится.”



“Часов в девять нас повели в баню. Главная процедура здесь не мытье, а стрижка. Голые, в чем мать родила, покрывшиеся гусиной кожей, — хоть это и называлось баней, но здесь было довольно холодно, — мы по одному попадали в руки парикмахера — зэка-уголовника. Стригут голову, той же машинкой бороду и усы — в тюрьме эти украшения запрещены. Увидев такое дело, старый украинец с длинными усами чуть не заплакал:

— Мени шестьдесят пять рокив, и вуса в мене, ще як я парубком був…

Он наотрез отказался сесть под машинку. Тут же несколько надзирателей схватили его за руки и за ноги и уволокли. (Я встретил его через год в этой же тюрьме. Конечно, он был без усов. Он рассказал мне, что его затащили в какую-то темную клетушку, надели наручники и сначала основательно избили, а потом в наручниках остригли усы. За «бунт» он получил десять суток карцера).

У меня тоже были усы: у многих заключенных-религиозников были бороды, усы. Всех нас ждало то же, что и этого украинца.”



“Во Владимир Николай, как и я, попал за попытку бежать. Он был на спецу в десятом, подружился там с украинцем «самостийником» Василием Пугачом (у Василия было тоже двадцать пять лет; с двадцатипятилетним сроком сидела где-то в Мордовии и его мать), и они оба приняли участие в групповом подкопе из рабочей зоны. Я знал Василия. Мы с ним вместе ехали этапом во Владимир, нас вместе насильно стригли — тогда и Пугачу остригли его пышные украинские усы. Василий Пугач мне очень понравился, поэтому к его подельнику и другу Королеву я тоже сразу отнесся с симпатией.”



“Я уже не помню, в какой камере произошел этот случай: меня несколько раз переводили из камеры в камеру, как и других зэков. Нас было, как обычно, пятеро: Ричардас Кекитас, Петр Семенович Глыня, Костя Пынтя из Молдавии, старик по фамилии Ткач и я. Ткач был украинец, сидел, как он говорил, лет семнадцать — за участие в национально-освободительном движении. Сначала он, как и все, сидел в Мордовии, потом его перевели во Владимир за невыполнение нормы, за религиозность и еще какие-то подобные грехи.”



“Женщины-политические сидели сначала в нашем корпусе на втором этаже. Среди них было много с Украины и из Прибалтики — за национальное движение, были и «религиозницы». Некоторые сидели во Владимирке по десять-пятнадцать лет и больше. Однажды нас вели из бани, а женщин с прогулки, и мы издали видели их. Видели, как старух вели под руки более молодые сокамерницы. У женщин, как и у нас, отбирают теплое, их тоже выгоняют зимой на прогулку в ветхих бушлатах и холодных ботинках, тоже водят в холодную баню, тоже морят голодом. Режим в тюрьме для всех одинаков, что для мужчин, что для женщин. Полное равноправие.”



“Я сидел одно время в девяносто второй камере, а напротив нашей была камера семьдесят девятая. На прогулку нас выводили вместе, десять человек, и мы познакомились.

Мне очень нравился в их камере заключенный Степан. Он был учителем географии у себя на родине, на Украине. Сидел уже лет тринадцать, все годы в тюрьме, а всего сроку у него двадцать пять. Это был такой спокойный и выдержанный человек, что я ему завидовал. Однажды в нашу камеру вошел прокурор по надзору, задал обычный вопрос:

— У кого есть жалобы, вопросы? — и так как мы все молчали, вышел. Он делал обход всех камер. Первое время некоторые зэки обращались к нему с жалобами и протестами, но от этого было столько же толку, сколько от писем в ЦК, в Прокуратуру СССР, в Президиум Верховного Совета. Вот и перестали.

На прогулке мы спросили зэков из семьдесят девятой:

— У вас вчера был прокурор?

— Был, как же. Они с нашим Степаном старые знакомые.

Прокурор вошел в семьдесят девятую камеру, увидел Степана и смутился. Потом обратился к нему по имени и отчеству:

— А вы все еще сидите?

— Как видите.

Прокурор помялся-помялся, попрощался и вышел. А Степан рассказал, что они два года сидели вместе в одной камере в этой самой тюрьме. В 1956 году того реабилитировали. И вот они снова встретились в тюремной камере, только уже не как два зэка, а как зэк и власть.

Так что ему рассказывать этому прокурору, на что жаловаться — он и сам все прекрасно знает и видит, не слепой же.”



“Потом наш дневальный Андрей Трофимчук (тоже двадцатипятилетник, украинец из Киева, отсидевший уже шестнадцать-семнадцать лет; вообще тогда на семерке было очень много двадцатипятилетников) повел меня в рабочую зону набивать матрац.”



“Новички ходят на концерты — любопытно ведь. Я тоже несколько раз пошел поглазеть. Ну и комедия! Если бы начальник ПВЧ майор Свешников специально старался вести разлагающую зэков агитацию, и то лучше бы не придумал. На сцене хор полицаев исполняет песни «Партия наш рулевой», «Ленин всегда с тобой». В зале хохот, улюлюканье, надзиратели орут: «В карцер за срыв мероприятий!» Хор поет хоть слаженно — это в большинстве украинцы, а они умеют петь. Один раз пели «Бухенвальдский набат», но это начальству почему-то не понравилось.”



“…А между тем какие в лагерях певцы, какие гитаристы! Соберемся после работы вечером где-нибудь в углу зоны, да как заведем песни — блатные, под гитару, да старинные романсы. Эстонцы раз устроили свой концерт народных песен. И литературные вечера — памяти Шевченко, памяти Герцена. Кто-нибудь расскажет о писателе, другие читают стихи Шевченко на украинском языке, поэты — свои стихи, переводы на русский. Но все это, конечно, не только без ПВЧ, но и тайком от начальства, а то как раз в карцер угодили бы — ведь на таких вечерах каждый говорит, что думает, читает то, что хочет.”



“Я хочу рассказать о некоторых своих знакомых и друзьях, не делая между ними никакого различия, как это и было в жизни.

На семерке в аварийной бригаде вместе со мной работал Иосип Климкович — хороший, простой парень. Потом мы с ним вместе оказались на третьем в больнице и сошлись еще ближе. Он рассказал мне, за что сидит, за что получил свои двадцать пять лет.

В конце сороковых годов Иосип был еще совсем мальчишкой, жил в Станиславской области с матерью и сестрой. По всей Западной Украине тогда шла вооруженная партизанская война, и многие из крестьян-украинцев ушли в леса. В лесу у партизан был и дядя Иосипа — так, во всяком случае, говорили. И вот однажды, когда Иосип сидел в хате своего товарища, в село въехали грузовики, крытые брезентом, из них высыпали солдаты-автоматчики и стали окружать некоторые хаты. В окно было видно, как один из грузовиков остановился около хаты Климковичей и солдаты окружили ее. Иосип кинулся к двери: дома лежала больная мать. Но дед товарища схватил мальчишку и не пустил. Дед держал его и приговаривал: «Ты что, дурной, что ли, не видишь — в Сибирь повезут. Придешь — и тебя туда же». Он оттащил Иосипа от двери к окну: «Смотри, хлопец, и запоминай». Иосип прилип к стеклу. Он видел, как по их двору бегали автоматчики, заглядывали за дрова, в сарай — может, это его искали. Потом он увидел, как из хаты выгнали сестру и, заломив ей руки, бросили в машину, в кузов. Больная мать не могла идти, ее выволокли за руки — и тоже в машину. У нескольких других хат происходило то же самое. Иосип навсегда запомнил эту сцену, но больше всего врезалось ему в память лицо офицера, командовавшего операцией.

Потом Иосип узнал, что всех забранных привезли в райцентр и загнали в один сарай. Иосип бродил вокруг сарая, но подойти близко не решался: сарай охраняли солдаты. Говорили, что людям в сарае не давали ни есть, ни пить. Через несколько дней Иосип узнал, что мать умерла, а сестру вместе со всеми остальными увезли в Сибирь. Тогда он ушел из дому, но не в лес, не к партизанам, а в город. Достал себе пистолет (тогда это было нетрудно) и стал караулить того самого офицера. Несколько дней не мог он его разыскать. Люди говорили, что офицер уехал в другие села на подобные же операции. А потом Иосип все-таки подкараулил его, когда он выходил из комендатуры в сопровождении автоматчика. Иосип пошел за ними, убедился, что это тот офицер, который увозил его мать и сестру, подошел к нему вплотную и выстрелил в упор. Офицер упал, даже не вскрикнув. Солдат повернулся, вскинул автомат, но выстрелить не успел — Иосип застрелил и его.

Климковича судили как ОУНовца, за бандитизм, дали двадцать пять лет. Суд был закрытый. Это было в конце сороковых годов, и Иосип сидит до сих пор.”



“Там же, на семерке, на складе готовой продукции, работал один зэк-старик, тоже из Прибалтики. Я не знаю ни его фамилии, ни настоящего имени. Мы звали его Федей, так же, как и Матайтиса Володей, а Юсупова Колей. Федя тоже был двадцатипятилетник, как все так называемые националисты из Прибалтики и с Украины, осужденные в сороковые годы.”



“Попробовали действовать не кнутом, а пряником: стали создавать молодежные бригады: молодежные бараки. Надеялись, что так легче будет держать всех под контролем. Но вышло наоборот. Оказавшись вместе, молодые украинцы и литовцы, эстонцы и русские, рабочие и студенты легко нашли этот самый «общий язык».

Надзиратели жалуются:

— Ну и зэк пошел! Ты ему слово, он тебе два. Ты его матом, он тебя втрое дальше. Карцера не боятся!”



“В Мордовию свозят политических заключенных со всего Союза, из всех республик. Особенно много украинцев и прибалтов — литовцев, латышей, эстонцев. Мало того, что их привезли в Россию в лагерь — их даже на свиданиях с родными заставляют говорить по-русски, чтобы надзиратель мог понять. Но между собой эти заключенные, конечно, говорят на родном языке, поют свои песни, тайно устраивают вечера памяти своих поэтов и писателей.”



“Начальство раздражала не только дружба Даниэля с нами и Футманом. Его полюбили, пожалуй, все в лагере. Он невольно стал центром, вокруг которого объединялись разрозненные компании и землячества. То литовцы его в свой кружок зовут послушать песни, то ленинградская молодежь на чашку кофе, то украинцы почитать стихи.”



“О заместителе начальника режима на семерке Шведе мне рассказывал один зэк, который сидел в Мордовии с 1949 года, что этот Швед принимал участие в массовых расстрелах зэков на разводе. В те годы, бывало, выводили заключенных бендеровцев и «самостийников» в лес, якобы заготавливать дрова, и там расстреливали всю колонну под предлогом «массового организованного побега». Так уж и знали — если ведут на заготовку дров, то оттуда не вернешься. И зэки на разводе отказывались идти на работу в лес. Швед, тогда майор, подходил к отказчикам и стрелял в упор. Зэк, рассказавший мне об этом, сам это видел. Шведа уволили и разжаловали, но потом вернули на работу в лагерь, правда, не восстановив в звании.”



Ну и вот еще маленькая, но характерная деталь из книги Ларисы Богораз “Сны памяти” об упомянутой выше дружбе Юлия Даниэля с украинскими националистами:




Ой, и почему же украинцы так советскую власть не любят?…

Въезд в Горстрой

Маленький рассказ о большой флейте | Преображенское братство

https://psmb.ru/a/malien-kii-rasskaz-o-bol-shoi-flieitie.html

Маленький рассказ о большой флейте

30 марта 2017
О флейте, принадлежавшей музыкантам оркестра заключенных Норильлага и переданной в музей Преображенского братства, рассказывает священник Иоанн Привалов



Месяц назад меня попросили передать в музей Преображенского братства флейту конструкции Бема. Флейта как флейта. На таких играют профессиональные музыканты в оркестрах. Было видно, что флейту берегли, прикасались к ней с осторожностью. Изношен только футляр…

К флейте прилагалось мужское письмо – строгое и скупое, с заголовком «Маленький рассказ о большой флейте». Все письмо пронизано надеждой на то, что «этот инструмент останется символом памяти музыкантов, пострадавших от несправедливости».

Автор письма – Николай Петрович Попов – с 1957-го года музыкант, а с 1977-го по 1995-й годы – руководитель Норильского духового оркестра. Передаваемую флейту Николай Петрович называет «экзотическим инструментом, реликвией памяти, эстафетой», доставшейся от оркестра заключенных Норильлага. Руководителем и создателем духового оркестра в Норильлаге был Сергей Федорович Кайдан-Дешкин [1] – автор пионерского гимна «Взвейтесь кострами, синие ночи!». Сергей Федорович провел двадцать лет в лагерях и ссылках нашего севера. Именно в Норильлаге с ним случилось невероятное происшествие: «Однажды ночью Сергея Федоровича забрали с вещами и увезли в Норильск-2. Оттуда, как правило, никто не возвращался. Людей заставляли рыть для себя могилы, а следующая партия заключенных закапывала их и готовила могилы для себя. На следующий день должно было состояться важное мероприятие НКВД и срочно нужен был оркестр. Тут же вызвали старосту оркестра Виктора Еськова и предложили ему возглавить оркестр. Но все музыканты отказались играть без своего руководителя. Угрозы не помогли, и чтобы не сорвать мероприятие, ответственные лица были вынуждены вернуть Кайдана-Дешкина… Сергея Федоровича доставили к нам совершенно седым. Несмотря на то, что его предупредили под строжайшую расписку никому не говорить о Норильске-2, все подробности я узнал от него лично» [2].



Сергей Федорович Кайдан-Дешкин
Сергей Федорович Кайдан-Дешкин

Флейта, которую Николай Петрович передал Преображенскому братству, оказалась многомерным символом советской эпохи. Символом противостояния смерти и жизни, хаоса и гармонии, ада и лиры. Символом человеческой судьбы, проходящей через большие страдания: «Играть на скрипке людских рыданий, / На тайной флейте своих же болей, / И быть воздушным, как миг свиданий, / И нежным-нежным, как цвет магнолий» [3].

Флейта Норильлага, прошедшая через руки Николая Петровича, принесла нам теплоту дыхания, теплоту рук тех музыкантов, что играли на ней в условиях ГУЛага. Эта флейта помнит безымянных музыкантов, чье мужество спасло их руководителя от расстрела. Помнит флейта и самого Кайдана-Дешкина, взявшего в 1922-м году музыкальную цитату из оперы Шарля Гуно «Фауст» и переработавшего ее для пионерского гимна.

А теперь задумаемся о судьбах вещей и людей. Самое известное сочинение Кайдана-Дешкина было написано для горна, но память о гулаговской судьбе музыканта хранит флейта...



Памятник узникам Норильлага
Памятник узникам Норильлага

Николай Петрович, передавая флейту Преображенскому братству, называет ее реликвией, эстафетой, волшебным инструментом. Я могу это подтвердить: едва флейта вошла в мою судьбу, как меня охватила давно забытая волна теплоты, мягкости, добросердечности. В свете этой волны ожили забытые люди, вещи, слова. Ожило все. Ожил и я. Я долго искал имя этой волне, пока из далекой памяти не проступило забытое слово – доброта.

В самом конце ХIХ века Василий Осипович Ключевский произнес публичную лекцию с интересным названием – «Добрые люди Древней Руси». Заканчивалась лекция такими словами: «Из своей исторической дали они («добрые люди Древней Руси» – И.П.) не перестанут светить, подобно маякам среди ночной мглы, освещать нам путь, не нуждаясь в собственном свете. Завет их жизни таков: жить – значит любить ближнего, то есть помогать ему жить; больше ничего не значит жить и больше не для чего жить» [4].

«Добрый человек вечной Руси» – так мне хочется назвать Николая Петровича Попова. Что он сделал? Чем знаменит? Какая у него судьба? Родился в 1933-м году в Красноярске. С 11 лет остался один – отец погиб на фронте, маму арестовали «за недостачу». Ребенка определили в детский дом, где он возил воду на быках. Огромных усилий стоило заставить быков выйти из реки – «я и плакал, и просил их» – быки слушались... Через полгода бежал из детдома, прибился к воинской части, стал воспитанником оркестра. В 1956-м году переехал к маме в Норильск. Самое сильное впечатление от Норильска – «я видел колонны заключенных на улицах. Всегда с удивлением смотрел на охрану: она шла с винтовками наперевес, с собаками, а сзади пулемет на санках и сейф. Особенно строго охраняли колонны заключенных женщин». В июле 1957-го года вошел в Городской духовой оркестр. Оркестр играл всюду, куда направляли. Играли и в сорокаградусные морозы – «ни один музыкант не роптал по случаю сильного мороза». Было только одно исключение – «мы не выступали на увеселительных вечерах работников НКВД».

В Норильском духовом оркестре Николай Петрович трудился сорок лет. Он написал воспоминания, но они не о себе, а об оркестре, музыкантах, составах, репертуарах: «Каждый человек, даже самый маленький, несет в себе черты своей исторической эпохи… он имеет право, чтобы его помнили и уважали... Я просто обязан обо всем рассказать…» [5].



Справа второй – Николай Петрович Попов
Справа второй – Николай Петрович Попов

Судьбу Николая Петровича легкой назвать нельзя, но вся она пронизана, пропитана добротой. Откуда я это знаю? – От той доброты, которая вошла в мою жизнь с флейтой Норильлага.

Что такое доброта? – Это свет души, освещающий пространство вокруг человека. Это нежное, заботливое отношение к людям, ко всему живому. Это способность вносить в жизнь людей благо, радость, это умение помогать. Николай Петрович не сказал о себе ни одного яркого слова, но доброта его души напомнила забытую истину – рядом с нами живут добрые люди. Они рассеяны, рассыпаны, раскиданы по разным уголкам нашей земли – живут в разных сферах, заняты разным трудом, имеют разный возраст. Не видят друг друга, не знают друг о друге, но объединяет их глубокая вера в непобедимую и неискоренимую силу Добра. Это не наивная вера малышей, а вера тех, кто прошел испытания последнего столетия. Очень часто такие люди молчаливы, но в их молчании таится великая сила, которой они иногда обмениваются друг с другом: «Милый друг, иль ты не чуешь, / Что одно на целом свете – / Только то, что сердце сердцу / Говорит в немом привете?» [6].

Тонкая цепочка «случайностей» соединила 83-летнего музыканта из Красноярского края и Преображенское братство. Передавая флейту в Преображенское братство, Николай Петрович попросил, чтобы флейта жила, дышала, звучала, напоминала о тех, кто играл на ней в условиях «вечной мерзлоты».

20 февраля с.г. в Братском доме под Истрой состоялась передача флейты. Священник Георгий Кочетков, духовный попечитель Преображенского братства, принял флейту стоя, с благоговением… Оценив этот дар по достоинству, отец Георгий сказал: «Будем готовить тот день, когда зазвучит эта волшебная флейта – флейта неизвестного музыканта-заключенного…».

И мы верим, что этот день наступит.

Священник Иоанн Привалов

29 марта 2017 года


Передача флейты в музей Преображенского братства
Передача флейты в музей Преображенского братства

[1] Сергей Федорович Кайдан-Дешкин (1901‑1972).

[2] Из воспоминаний Виталия Бабичева.

[3] Бальмонт К.Д. Играть.

[4] Ключевский В.О. Добрые люди Древней Руси.

[5] Попов Н.П.: «Не было ни одного случая, чтобы из-за низкой температуры отменили демонстрацию или проводили ее без духового оркестра».

[6] Соловьев В.С. «Милый друг, иль ты не видишь…»

Въезд в Горстрой

Путешествие на Пясино

Оригинал взят у dalyan в Путешествие на Пясино
Добрый день!

Эти выходные я провела очень насыщено. Мы с друзьями побывали на озере Пясино. Любое путешествие, как увеличительное стекло, фокусирует радости и печали нашей жизни. В единицу времени на серьезном маршруте происходит больше событий, чем в простой, повседневной, «диванной» жизни. Может быть, именно поэтому люди забираются на высокие горы, уходят в кругосветные плавания и через льды и снега движутся к полюсам нашей планеты. Даже небольшие вылазки на природу с матрасом и шашлыками запоминаются больше, чем обычные дни, наполненные служебными делами и домашними заботами.
Многие просто не представляют себе прелести и красоты Севера. Однажды взглянув в глаза бескрайним снежным просторам, человек «заболевает» Севером на всю жизнь, поэтому я не могу поделиться впечатлениями о поездке и фотографиями. Родившись в Норильске, я никогда не была на озере Пясино, впервые каталась на вездеходе, снегоходах и наблюдала такую красоту!!!!


Collapse )
Въезд в Горстрой

Путешествие по Енисею на "Лермонтове"

Originally posted by anastasiasapfir at Путешествие по Енисею на "Лермонтове"


Путешествие по Енисею на «Лермонтове».

Когда мы планировали путешествие по Енисею. Мы ещё не знали . что будет трагическое крушение «Булгарии» и . что билеты купленные на дизель электроход «Лермонтов» за три месяца до печальных событий, могут обернуться для нас головной болью и нервотрёпкой.
Но начну по порядку: за несколько дней до отплытия нас мучил один единственный вопрос «Сдавать билеты или нет?» Потому - что вероятность того , что «Лермонтов» спишут, была очень высока. Так в итоге и вышло. Суда 785 класса по директиве сверху решено было снять с рейсов. И людям предложили сдавать билеты. НО….. Сдавать билеты, купленные с 30.07.2011 и дальше. А у нас на 21.07.2011.
Звоним в представительство. Успокаивают. « Не переживайте. Вы отходите по расписанию. С небольшим изменением».
Интересуемся, что за изменения. « Лермонтову» запрещено заходить в порт Дудинка, поэтому вы пойдёте из Игарки. До Игарки вас довезёт скоростной катер «Енисейск»
Что за «Енисейск»? Лезем в интернет. Находим. Написано: «скоростной теплоход вместимостью 100 человек. Приписан к Енисейскому речному пароходству в 2011 году.

21.07.2011г.
День «Х» : с вечера заказываем такси в Дудинку в фирме «Модем» . Утром машины нет. Звоним –сонная деспетчерша на 25 гудке поднимает трубку. « Ой извините, мне по смене не передали. Я вам перезвоню через 5 минут.» Сидим на чемоданах . психуем. Ждем. В Дудинке планировали оказаться на час-полтора раньше, чтобы успеть перекусить. Прошло 10 минут. Тишина. Перезваниваем. Эмоционально интересуемся « Где машина, ёпрст…?» . « Машины не будет …» и трубку хрясь. Сервис отпад. ( МОДЕМ ВЫ ПАРШИВАЯ ФИРМА, КОТОРАЯ ПОДВОДИТ ЛЮДЕЙ!!!)
Вызываем в другой фирме. Рано утром найти машину в Дудинку не очень просто. Повезло, с первого звонка, но надо заправиться. Вздыхаем. Соглашаемся.
Мальчик везет аккуратно, но ооооочень долго. В Дудинке мы естественно перекусить не успеваем. Ребёнок капризничает - голодный. Ещё раз спасибо дерьмовому «Модему» .
До посадки 40 минут. Благо мы «старые норильчане» и есть знакомые. Позвонили по дороге. И «там» уже варили быстро картошку и жарили рыбку. Мы буквально залетели на ходу запихивая в рот перекусон и опрокидывая 50 коньячку «на дорожку» . Пока мы жадно уплетали. Знакомые вызывают такси. Доехать совсем рядом до дебаркадера, но мы с чемоданами. Причем один чемодан полностью с едой. ( 6 дней пути с одноразовым питанием и сыном дошкольником)
«Мерс» стоял у порога через минуту. НО….. Таксист высунулся из окна , посмотрел на чемоданы и… «Нэту мэста .Багажник польный» и уехал. Тьфу. Да что ж за день то такой.
Но тут на улицу выходит хозяин пикапа «форд»,припаркованного рядом. Мы к нему. « Отец родной, подбрось»
Без проблем. По дороге объясняем что - куда . Хозяин «форда» подъезжая к дебаркадеру и не видя там никакого корабля, даже пытается дозвониться до знакомых , узнать все ли с расписанием в порядке. Но кучка людей на пирсе с чемоданами развевает его сомнения. Нас таких много)))
Минут через 10 «Енисейск» пришвартовался к причалу.

Енисейск
Пропустив сначала пассажиров с билетами на «Лермонтов» на «Енисейск» стали запускать пассажиров «на подсадку» билеты они оплачивали тут же. Цена билета от Дудинки до Игарки 2200. И всё равно катер был заполнен всего наполовину.
Скоростной катер «Енисейск» выгодно отличался от старых допотопных корабликов, которые ходят по Енисею. Беленький, но не такой уж и новенький. Внутри салон очень напоминал салон самолета, а по комфорту дорога скорее напоминала путешествие в экскурсионном икарусе.
На этом плюсы заканчивались. Сервиса нет вообще никакого. Кулер с водой и телевизор, который все равно не слышно из-за двигателей.
Что делала на борту проводница - не знаю. Объявление из разряда « на борту ничего нельзя….» проорало из громкоговорителя.
Скорость действительно оказалась не маленькой. Засекая по джипиэснику ,мы фиксировали 65 км/ч и это против течения.
Хотя это и запрещено, но мальчиков выпустили на корму перекурить. Я тоже вышла. Впечатлило. Даже страшновато.
Дорога от Дудинки до Игарки заняла менее 5 часов. ( 4-40) На «Лермонтове» мы бы плелись часов 12-13. Это и обрадовало и огорчило одновременно. Значит «Лермонтов» будет торчать в Игарке до 3 ночи, чтобы не нарушать расписание.

Игарка
Кто был в Игарке, знает , что особых достопримечательностей там нет. Есть музей вечной мерзлоты, но как сказали местные , он находится очень далеко от пристани и уже закрыт.
Решили пойти в городок пешком. От смотровой площадки с памятной надписью, что тут был Шмидт до центра Игарки минут 20 ходьбы спокойным шагом. Мимо указателя, который нам сообщал, что Игарка основана в 1929 году и мимо гидросамолёта, выполняющего роль памятника и детской площадки для мальчишек. Единственная дорога привела нас к мемориальному комплексу с потухшим вечным огнем.
Походив кругами вокруг мемориала, подхожу к двум местным жительницам и интересуюсь « Что у вас тут посмотреть можно?». Несколько секунд тишины, недоумённый взгляд и хохот. « Ну вот вокруг микрорайона можно пройти и всё»
Единственный (как мне показалось) микрорайон смотрел на меня пустыми окнами выселенных кирпичных хрущёвок. Дома поприличнее были подальше.
Тихонько пошли куда глаза глядят.
Совершенно сумасшедший запах горячего хлеба заставил нас свернуть. Запах пекарни просто сводил с ума. То - ли от того что рядом был Енисей, то-ли от того, что были голодные, но мне показалось, что я никогда не слышала такого вкусного запаха хлеба.
По запаху мы вышли к столовой «Енисей» . Очень скромный интерьер глубоко провинциальной забегаловки. Нас встретил хозяин кавказец. Многократно извиняясь, он принял заказ. Цены удивили. Курочка гриль с картошкой фри 150 рублей. Рассольник, щи, борщ- 70 рублей. Все очень, ну просто очень вкусно. Но что меня удивило больше всего. Молодой человек, принёс счет и улыбаясь сказал, что если нас не устраивают цены, то можно поторговаться. Торговаться не стали. Цены более чем скромные за абсолютно домашнюю пищу. Если кто-нибудь когда-нибудь будет в Игарке. Столовая «Енисей» - рекомендую. Во дворе по правую руку, если встать спиной к солдату на мемориале славы.

Лермонтов.
Так что же представляет из себя судно 785 серии, выпущенное в 1958 году. То что дизель-электроход старенький и так понятно. Отделка сделанная ещё в советские времена скорее всего многократно реставрировалась, а краска хоть и была белоснежная лежала толстенным слоем, скрывая по-видимому несколько десятков слоёв.
Подобные суда, ходившие по Енисею , были давно уже списаны, такие как «Ипполитов-Иванов» например. На «Ипполитове» мы ходили ещё в пионерский лагерь, он возил норильских детей в лагерь «Таёжный», и уже тогда был изрядно потрёпан. Почему «Лермонтова» обошла эта участь? Да все просто-капитальный ремонт и полная замена двигателей продлила ему существование.
Одна прогулочная палуба. Ресторан на верхней палубе и буфет на нижней. Три уровня кают. Наверху два люкса (в одном путешествуем мы) и полулюксы.
Люкс-это две маленькие ,очень маленькие каютки совмещённые вместе ,в одной стоит диванчик (на нём спал сын)над диванчиком зеркало на всю стену , стеллаж, который мы заставили продуктовыми боеприпасами и холодильник с чайником. В смежной каютке две кровати на железной панцирной сетке, проваленные до невозможности, поэтому пришлось подставлять под кровать чемоданы, чтобы уж совсем попой до пола не доставать, шкафчик для одежды и подобие душевой, то есть раковина с душем и слив в полу. Ну и тумбочка-стол между кроватями. Дверь в душ закрывалась пинком, а двери шкафа сами собой открывались при качке с диким скрипом. Это люкс. Полулюксы- это две кровати складывающиеся как диван в одной каюте и раковина. (без холодильника, чайника и душа).
Ниже , второй класс отделка проще, жесткие места с выдаваемыми матрасами, на 4 человека. Еще ниже в трюме третий класс. Как купе в поезде с маленьким элюминатором .
На нашей палубе довольно скромный холл с двумя полукруглыми диванчиками и парой розеток на 220 у которых постоянно заряжали телефоны и ноутбуки пассажиры третьего и второго класса (у нас в люксе розетки были). Две винтовые лестницы спускаются к холлу нижней палубы, где находиться небольшая библиотека с книгами, изданными лет 30-40 назад. Через этот холл и заходят пассажиры на корабль небольшая будка-касса обилечивает пассажиров, которые подсаживаются в маленьких деревушках прямо с лодок. Хуже всего было пассажирам второго класса. Шум двигателей они ощущали даже сильнее третьеклассников , плюс запах канализации ( от прачечной) доставлял им массу неудобств.


22.07.2011г.
Начало пути.
Момент отхода от Игарки мы торжественно проспали. Просто не смогли досидеть до 3 ночи, не смотря на то что мы всё таки слегонца отметили начало путешествия. Коньяк сыграл роль мощного снотворного после довольно трудного дня.
Сын вскочил в 10 утра от радиобъявления приглашающего на завтрак. Мои мальчики пошли есть кашу в ресторан, а меня из-под одеяла вытащить было невозможно. Тем более глянув в утром в зеркало- я поняла, что «Шаумян» меня не красит. Глазки появятся, только к обеду.
Собрав все что осталось от силы воли я вылезла из под одеяла.
Сделав себе чашку крепкого растворимого кофе я пошла гулять по единственной палубе «Лермонтова». Штиль был полный. По расписанию сегодня намечалось три остановки. Курейка, Горошиха и Туруханск. Х и Горошиха -это маленькие деревушки не имеющие причалов, поэтому пассажиров забирают с подплывающих лодок. Курейку мы прошли без остановок, а вот в районе Горошихи «Лермонтов» на ходу догнала моторная лодка, и двое мужчин активно размахивая руками, просили взять одного на подсадку. Притормозили –забрали.
В Туруханске стоянка была 30 минут. Пассажиров отпустили прогуляться по берегу. Смотреть особо было нечего, поэтому те кто решили пройтись активно фотографировались возле катера МЧС на воздушной подушки с огромным винтовым воздушным двигателем . Больше достопримечательностей не наблюдалось. Зато в Туруханске зашло очень много пассажиров они и заняли весь пустующий до этого третий класс. Большинство были уже изрядно навеселе.
Усыпив сына ,мы мужественно допили коньяк.



23.07.2011г
Третий день путешествия. По расписанию 5 остановок. Костино, Бакланиха, Верещагино, Сургутиха, В.Имбатское. Штормит прилично.
Костино и Бакланиху проходим без остановок.
А вот в Верещагино начинается представление. Около 10 лодок рвут с берега к нам подпрыгивая на волнах. Зрелище захватывающее учитывая, что волны высокие. Штормик усилился. Все лодки только с моторами «Ямаха» (других я вообще не видела моторов) Лодки окружают «Лермонтов» все это напоминает захват судна самалийскими пиратами. Пассажиры все как один снимают этот аттракцион. Немного покружившись моторки выстраиваются в своеобразной очереди с двух бортов. .С борта, где была я закидывали груз(похоже почту) взяли двух мужчин и затащили бабульку с круглыми от такой доставки глазами. Лодки так же шустро, даже не отплыли, отлетели от корабля. Не хватало только победного клича для полноты ощущений.
В деревушке с неблагозвучным названием Верхнее Имбатское (есть ещё нижнее Имбатское , но мы его проплыли) «Лермонтов» сделал остановку. Пассажиров зашло много. Коробки и тюки десятками таскали на нижнюю палубу. Запах рыбы доносился отовсюду. Остановка была минут 30, но так как «Лермонтов» очень долго не мог нормально пришвартоваться и выровняться из-за высокой волны ,на «посмотреть» нам осталось 15 минут. Но мы все равно сошли на землю. К нам тут же подошла женщина, предлагая купить икру. Не рискнули.
Магазинчик находился высоко на берегу, а нам нужен был хлеб. Идти, не идти. Пока думали времени совсем не осталось. И тут мимо нас пронеслись пацаны. Двое тащили ящик пива ,третий нёс две буханки горячего хлеба. Тьфу. И что мы не рискнули сбегать. В холодильнике паштеты и колбаса, а хлеба нет. Были бы одни -рванули бы в сельпо. Ребёнок все -таки заставляет перестраховываться. Если честно пацанам я завидовала, хлеб пах изумительно.
--------------------------------------------------------------------
Качка была ощутимая. Вы когда - нибудь пробовали принимать душ, стоя на скользком деревянном щите ,держа в одной руке душевую лейку в другой мочалку и всё это при сильной качке в тесной душевой кабине? Непередаваемые осчусчения.
-------------------------------------------------------------------
Чайки как по расписанию стаей появлялись каждый раз, когда на корабле начинала работать кухня. После обеда мы выходили на корму и кидали чайкам печенье. Было довольно интересно наблюдать .какие фортели они выкручивали в воздухе, бросаясь в воду за едой. Причем первая хватала печенье и бросала, не оценив угощенье, вторая подбирала и брезгливо выкидывала, а третья с удовольствие съедала уже размокшее, мягкое угощение. Развлечений не было никаких. Поэтому кормление чаек хоть как то разнообразило путешествие. Ну и. естественно, потрясающие виды берегов Енисея, с редко встречающимися заброшенными деревнями, рыбаками и баржами.
Рыбаков можно было заметить издалека, по кружащейся стае чаек. Значит тянет сеть и в сети есть рыба.
Баржи, которые мы встречали, практически все везли автомобили и контейнера. Попадались танкеры. Сразу можно было определить полный он или пустой. Нос вверх -пустой. Мимо прошел пустой «Щетинкин» нос задран выше ватерлинии.
Днём три женщины с подзорной трубой о чем -то начали усиленно спорить прямо у окна моей каюты. Передавая подзорную трубу друг другу. То соглашались с чем то, то отрицательно мотали головой. Приоткрыла окно. Интересуюсь. Медведь? Долго рассматривали. Коряга. Разочарованно разошлись. Эх. А я уж и камеру достала. Жаль.
Подходил к концу третий день путешествия. Уже стемнело. По палубе гуляли подогретые пивом пацаны, пытаясь заигрывать с молоденькими девчонками. Мимо проплывала заброшенная деревенька Чулково. На берегу горел костёр. Капитан, молоденький и стройный, пытался утихомирить весёлую компанию молодых людей. Пару нравоучительных фраз заставила ребят разойтись. В холе явно кооперировалась новая компания из молодых людей и «свежезашедших» барышень. Спать не хотелось. Шторм стих.

24.07.2011 г
Бахту проехали глубокой ночью. Намечалось две остановки, Бор и Ворогово.
Утро для нас началось часов в 10. И мы сразу стали свидетелями спасательной операции. Катер на воздушной подушке кое-как догнал «Лермонтов», чихая и захлёбываясь, катер заполз на каменистый берег и встал. Капитан вёл переговоры, обрывки фраз можно было услышать «Принимаем…», « Стравить тросы…», «Берем с кормы…». «Лермонтов» встал на якорь. На воду спустили лодку. Пассажиры с интересом наблюдали. Что же там случилось? Населённых пунктов поблизости не было, значит не на подсадку. Может туристы? Из катера вышли трое мужчин, один совсем молоденький парень с маленькой, лет двух-трёх, девочкой на руках. Погрузившись в лодку ,они направились к кораблю. Парни обступили спасённых, интересуясь , что же случилось. У девочки в руках тут же появились конфеты и цветные батончики.
«Шли в Бахту. Сломались. Не доехали. Повезло, что мимо вы шли. Теперь до Бора с вами. А там посмотрим ,на чём добираться.»
Бор часа через два. И я спокойно пошла в буфет, откуда доносился запах свежеиспеченных пончиков. Через 4 часа должны были пройти пороги возле Осиново. За бортом проплывала деревня Сумороково. Коровы паслись на залитых солнцем лугах. Волна на Енисее была маленькая. Солнце светило ярко. И мы первый раз за время пути рискнули снять ветровки. Красота кругом неземная. Небо казалось ещё голубее. Трава зеленее.
В Бору была пятиминутная остановка. На борт зашли несколько пассажиров. Деревня Бор удивила красивейшим деревянным настилом поднимающимся по крутому берегу в деревню и свалками, которые «стекали» прямо в Енисей с крутых берегов, до омерзения уродуя пейзаж.
Пройдя около часа после Бора. Енисей запетлял, завилял , огибая многочисленные скальные острова. На крутых каменистых берегах, поросших хвойными деревьями, встречались ручьи, напоминающие небольшие водопады. Некоторые скальные берега возвышались на 250-300 метров над Енисеем. Именно после Бора начались особенно красивые пейзажи. Чайки как по волшебству пропали. И не орали над головой, выпрашивая угощение. Зато в протоках стали чаще попадаться утки, серые тельца с буро-коричневыми головками. Погода резко испортилась, и подул сильный ветер, особо ощутимый на носу корабля. Мы приближались к «осиновским» порогам. Из-за очередного скального острова показались две баржи. Одну баржу тянул тягач. Навстречу нам по течению несся скоростной катер, точно такой же как «Енисейск» -«Иван Назаров» . Протока была узкой и образовалась своеобразная очередь из судов. Сначала мы пропустили скоростной катер, потом пошли борт об борт с баржами. Проходили мы невероятно близко друг от друга и меня это слегка пугало. По правому борту пенились пороги. Пороги –это гряда подводных скал, похожих на расческу, пиками выходящих практически наружу. Волны буквально врезаются в них, бурля и пенясь . Гружёные баржи не могут пройти сами через пороги, поэтому их зачастую тянет буксир, потому -что траектория напоминает английскую букву «S» только с более острыми углами.
Через час остановка в Ворогово. Но уже наученные горьким опытом, мы знали. Что расписание на «Лермонтове» вещь относительная, и к пассажирам никак не относиться.
Погода портилась на глазах, подул сильный ветер. Мы изрядно замёрзли, снимая пороги на носу корабля, поэтому решили вернуться в каюту ,у нас там ещё был коньяк. Сидя в каюте и грея в пластиковом стаканчике армянский «Ной», у нас потихоньку пропадало желание пойти на палубу «сделать пару фоток». Сильный ветер развеял тёплую утреннюю погоду, и к вечеру нас обступил довольно густой туман с противным моросящим дождём. На палубе находиться было невыносимо. И мы пошли ужинать в ресторан, первый раз за время пути решив покушать цивилизовано. Цены удивили своей наглостью за довольно скромные порции и посредственное качество блюд. В Ворогово опаздывали на пару часов. Погода и отсутствие каких-либо развлечений делало вечер особенно тоскливым и скучным. В чемодане ждал своей участи «Мартелл».
Связь во время пути практически отсутствовала. Сигнал «Билайн» и «мтс» появлялся дважды, владельцы симок с «ЕТК» били просто счастливчиками. Связь у «Енисейтелекома» была более стабильна в пути. И абоненты етк истошно орали в свои телефоны у каждого населённого пункта . «Скажи Тамаре….Вечером…..везу.!!!!», « Мы опаздываем…..А …знает!!!!!», « Да ты….Я тебе….. Я …что-ли когда?!!!!!» Особенно раздражала горластая тётка которая шла до Енисейска, так как шли с опозданием у неё возникли проблемы с теми кто её должен быть встречать. Орала она настолько истошно, что практически весь корабль был в курсе её проблем.
Ворогово. Громкоговоритель проорал, что остановка 10 минут. Еще не пришвартовавшись, с палубы мы заметили, два ряда столов, стоящих параллельно выходу с дебаркадера. За столами в боевой готовности стояли женщины и бабки. На сошедших на берег пассажиров обрушился отрепетированные до автоматизма скороговорки. « Домашняя сметана! Лещ капчёный! Клубника! Смородина! Картошечка горячая с укропчиком! Котлетки из щучки домашние! Малосольные огурчики!» И ещё разная вяленая и солёная рыбка, домашний горячий хлеб, творог и молоко. Вообщем чего там только не было. Пассажиры сметали все как саранча. «Лермонтов» прогудел сигал отплытия. И не успел ещё зайти последний пассажир на борт, а столы уже были пусты. Через пару минут, с палубы я уже смотрела на абсолютно пустую пристань, как -будто и не было тут совсем недавно бойкой торговли, всё исчезло как по мановению волшебной палочки. Пакетик с клубникой и чёрной смородины и ещё баночка домашней сметаны и хлеб, в моих руках доказывали мне . что это была не галлюцинация .
Подходил к концу ещё один день путешествия. В холле продолжала истошно орать в телефон тётка, желание сбросить её в набежавшую волну росло с каждым её воплем.

25.07.2011г.
Ярцево прошли рано утром, когда мы ещё спали. Погода снова не радовала. Штормило и небо заволокло серыми дождевыми тучами. Ветер был не очень сильный, поэтому я, сделав себе чашку горячего крепкого кофе, пошла гулять по палубе. Мимо пронёсся скоростной катер « Михаил Годенко» , точная копия «Енисейска» и «Назарова» , волна от « Михаил Годенко» качнула «Лермонтов». Остановок сегодня не предвиделось. День обещал быть скучным и дождливым.
На « Лермонтове» я разговорилась с пожилой дамой, невероятно увлечённой путешествием по России, причем география её поездок впечатляла. Она с жадностью интересовалась у нас маршрутами по Красноярскому краю, Хакассии, записывая все в маленький карманный блокнотик. Галина Ярославовна, как представилась моя собеседница, бывший химик. Решила посмотреть Норильск и пройтись по Енисею. Иногда мы прогуливались вместе по палубе, и я ни без интереса слушала рассказы о её путешествиях. Она взахлеб рассказывала про Байкал и Амур, про водопады Бразилии и поездку дикарём в Турцию . Галина Ярославовна оказалась приятным рассказчиком, человеком увлечённым и любознательным, её рассказы о путешествиях порой отдавали некоторым авантюризмом. Но было очень интересно беседовать и узнавать что-то новое.
Утром стоя на корме корабля, я познакомилась с пожилым мужчиной, путешествовавшим с сыном по Енисею. Владимир Константинович, крепенький, весёлый пенсионер с очень заразительным смехом и его сын, Максим, молодой мужчина лет 35, с цепким острым взглядом. Причем они решили пройти маршрут туда и обратно. А это 10-11 дней по Енисею. Мотив такого поступка он объяснил просто. « Живём в Красноярске с 1981 года и ни разу по Енисею не ходили на корабле». Удивительно интеллигентный мужчина составил мне приятную компанию и скоротал мне пару часов, рассказами о Красноярске и историей сплава по реке на резиновой лодке с сыном от Енисейска до деревни Ново-Назимово.
За бортом проплывали баржи, гружёные углём. Владимир Константинович рассказал, что в царские времена тут были каналы до Оби и грузы до Урала доставлялись по каналам . И каналы появились раньше железной дороги. В советские времена всё похерили. Да и современные суда стали больше и каналы обмелели и теперь грузы доставляют Севморпутём по Ледовитому океану.
Погода на Енисее менялась постоянно. Промозглое утро сменила тёплая погода с ярким солнцем. Пассажиры наматывали круги по палубе, изредка фотографируя довольно однообразный пейзаж, проплывающие баржи и полузаброшенные деревни. Картину немного оживил спасательный катер МЧС обогнавший нас на огромной скорости. Примерно так же болид формулы обошел бы старенький запорожец на хорошей дороге. «Лермонтов» добросовестно тащил нас со скоростью 15км/ч. Джипиэсник покзывл что мы проплываем речку Пучеглазиху, это обстоятельство развеселило сына, и он пару минут склонял название реки, коверкая до неузнаваемости оригинал.
Проходя мимо местечка местечка с названием Усть-Пит , я заметела на берегу табун коней. Кони паслись прямо на прибрежном лугу, жеребята группками бегали рядом с кобылицами. Особенно выделялась белоснежная лошадь, которая казалась кипенно-белой при ярком солнце, и я, усиленно пыталась сфокусировать на ней объектив камеры. Сделав пару нечётких снимков. Я оставила эту затею. При небольшой качке фотографировать что-то с большим увеличением без штатива, было довольно сложно. Недалеко от табуна возлежало стадо рыже-белых коров. Все одинаковые, как две капли воды похожие друг на друга.
Ночью остановка в Енисейске. Часть пассажиров сходила там. Подходил к концу ещё один день пути.

26.07.2011г.
Рано утром меня разбудил грохот и оживлённые переговоры команды. Выглянув в окно я увидела плавучий заправщик. Карта джипиэсника показывала, что мы возле Лесосибирска в местечке под названием Городище. Заправка шла довольно долго, и грохот окончательно разогнал мне сон. Ночью в каюте было откровенно холодно, отопление отключили, и я замёрзла первый раз за всё время пути. Несмотря на то, что было зябко ,я выползла из-под одеяла, закуталась в ветровку мужа и решилась пройти по палубе. «Лермонтов» отошёл от заправщика, и сейчас мимо меня проплывала промзона Лесосибирска. Портовые краны цепкими лапами грузили лес, которого было очень много. Баржи шли с машинами и контейнерами. По берегу шныряли грузовики. Промзона осталась позади. На берегу стояли дома и . небольшая кирпичная церковь со множеством куполов. Церквушка казалась почти кукольной, но почему-то вызывала чувство уважения, так гармонично была сохранена древняя архитектура и месторасположение церкви, только усиливало этот эффект. При более близком расстоянии церковь оказалась не такой уж и маленькой.


Скоро должны были пройти приток Ангары, причем приток был значительно шире самого Енисея.
За бортом проплывали маленькие и большие деревни: Рудиковка, Высокогорский, Абалаково, Усть-Ангарс, стоящий прямо на правом берегу реки Ангара. Населённый пункт Стрелка находился прямо в пойме двух рек. Дальше были Широкий Лог, Крутой Лог, Новокаргино, Савино, Каргино, Захаровка, Гавань, Курбатовка. Проходя деревеньку Казаченское, мне удалось даже поймать сеть и выйти в интернет. Дальше прошли Галанино и Момотово. На берегу Момотово паслись десятки лошадей. Мы приближались к самому интересному месту на Енисее. Казаченским порогам.
Казаченские порги- это пожалуй самое захватывающее зрелище, увиденное нами за весь период пути. Суда с такими техническими характеристиками как наше, самостоятельно пройти пороги не могут, поэтому их тянет мощный тягач. Казаченские пороги -семи километровый участок бурлящей как джакузи воды, из которой по левому и правому борту торчат выходящие на поверхность пики водных скал. «Лермонтов» скинул скорость, и матросы забегали по кораблю, готовясь к стыковке с тягачом «Енисей». Корабельное радио начало транслировать передачу рассказывающую о Казаченских порогах, причем репортаж шел под какую-то похоронную музыку и радиопередача началась с рассказа о том сколько кораблей потерпели крушение, так и не сумев преодолеть пороги и что и сейчас пороги могут преподнести сюрприз современным судам. Погода как- будто нарочно подыгрывала общей атмосфере, солнце резко спряталось, пошел мелкий дождь и подул довольно холодный ветер. Стало темно и холодно. Но небольшая группка пассажиров всё равно мужественно стояли на носу, снимая, как буксируют «Лермонтов» через опасный участок. Атмосферка, я вам доложу, была ещё та. Можно было снимать фильм ужасов без декораций. Радионяня для маньяков, закончила своё вещание и, стоя в полной тишине, мы продолжали наблюдать, как буксир протаскивает наш кораблик между каменных валунов и водоворотов. На берегу стоял туристический лагерь, почему-то ни единого человека в нём не было. Дождь и ветер усилился. Буксир выкручивал кренделя, таща нас на толстенном металлическом тросе. Все молчали, многие откровенно боялись. Я мёрзла и с особой теплотой вспоминала про «Мартелл» в каюте.

Всё. Прошли. «Лермонтов» отцепил трос и прогудел громогласное «спасибо» буксировщику, услышав ответное «пожалуйста», мы пошли дальше своим ходом. Солнце как по сценарию вышло и за тучи, и дождь прекратился. Ощущение было, что прохождение порогов было срежессировано каким-то гениальным мастером по заранее написанному сценарию, сумевшим договориться с природой. Как будто минуту назад я смотрела леденящий фильм ужасов, и резко переключила телевизор на «Клуб кинопутешественников» или «Дискавери». Мимо опять поплыли залитые солнцем берега Енисея, запели птицы, стали попадаться рыбаки, спокойно рыбачащие на слегка покачивающихся лодках. Благодать. Пейзажи умиротворяли своей красотой. Стоя на корме хотелось раствориться в этой первобытной атмосфере первозданной природы. Ощущение покоя и комфорта окутало меня. Небо с землей соединяла фантастической красоты радуга, как хвастливая модница демонстрирующая все свои краски.
Вечерело, и очень хотелось, чтобы погода немного подыграла, и мы смогли прогуляться по палубе, любуясь закатом. Сегодня был последний вечер на «Лермонтове», завтра днём мы должны были причалить в Красноярске.

27.07.2011
В Красноярск мы прибывали на два часа раньше расписания. И, немного подуставшие за время пути пассажиры, высыпали на палубу, осматривая проплывающие мимо берега промзон, грузовых причалов, и пригорода Красноярска.
Вот и морвокзал. «Лермонтов» взорвал тишину «Прощанием славянки» . Мелкие суда гудели старичку, на причале все махали руками. Момент был трогательный. «Лермонтов», так долго служивший верой и правдой, совершил свой последний рейс по Енисею. Пассажиры, выходя на пирс благодарили капитана и говорили «спасибо» кораблю.

Posted via LiveJournal app for iPad.

Въезд в Горстрой

Завенягин в воспоминаниях (фрагменты)

http://www.famhist.ru/famhist/zavin/0004f4d0.htm#000786bf.htm

Помог освободить мать
Тамара Михайловна Потапова
Отец очень
гордился Норильском, был высокого мнения о Завенягине. Авраамий
Павлович
помог освободить мать. Отец не знал, что она сидит.

Слова, каких давно не слыхали
Из воспоминаний Д.М.Лободы
Однажды шахтеров перед работой собрали у штолен. Перед ними выступил
начальник Норильлага, он же начальник горно-металлургического комбината
А.П.Завенягин, про которого среди заключенных ходили легенды. Говорили, что
он опытный металлург, которого ценил и оберегал от неприятностей сам Серго
Орджоникидзе. А когда тот застрелился, Завенягин очутился в Заполярье.
Ходили слухи, что он сам издал приказ, который запрещал выводить заключенных
на работу при температуре ниже -40 градусов. Правда, лагерное начальство
часто тот приказ нарушало. Тогда Завенягин приказал соорудить для шахтеров
бараки возле штолен, чтобы им не ходить в мороз и ветер так далеко.

Collapse )

Знамя над столовой
В 1940 г., в сентябре, А.П.Завенягин вручал переходящее
Красное знамя на
Угольном ручье и говорил о будущем никелевого завода.
Вручал его вольнонаемным и
заключенным. Я выступал на этом собрании и
сказал, что будем работать честно и
добросовестно. Завенягин велел прибить
это знамя к столовой, что мы и сделали.

Генсек на Каларгоне
Из записей
Александра Ивановича Мильчакова,
бывшего Генерального секретаря ЦК
ВЛКСМ,
ответственного работника ЦК ВКП(б)
и золотодобывающей
промышленности СССР,
затем сотрудника Норильскснаба
5.11.1938 г. нас, в
числе 20 человек, в морозный день пешком отвели в штрафной
лагерный пункт
«Каларгон», находившийся в тундре, в 18 километрах от Норильска,
чтобы там
расстрелять.
В числе обреченных на казнь были: сопроцессник Димитрова по
лейпцигскому
процессу, бывший секретарь ЦК Болгарского комсомола и член
Политбюро Болгарской
компартий Благой Попов, заместитель наркома пищевой
промышленности СССР
Чигринцев, член коллегии Наркомфина СССР Петр
Четвериков, начальник Главного
управления соляной промышленности СССР Никита
Куликов, посол СССР в Румынии
Островский, консул в Скандинавских странах,
бывший ранее секретарем губкома
комсомола на Волге Владимир Фишер, бывший
первый секретарь Ереванского горкома
партии Абел Ордуханян, бывший секретарь
Казанского горкома партии Абдулла
Юнусов, профессор истории Сергей
Дубровский, профессор права Леонид Гинзбург,
профессор права Петр Климов и
др.
Две недели мы ждали расправы. От нас этого особенно и не скрывали. У
нас
отобрали одежду, одели в тряпье. Нам предложили заказать перед смертью
«пожрать
и накуриться вдоволь», послав в Норильск подводу за продуктами и
табаком. У меня
и Куликова личных денег нашлось только на пачку махорки и
пачечку курительной
бумаги... Приставленный к нам в помощь охране и лагерной
администрации комендант
из уголовников узнал меня. Он был в Невьянске на
Урале старостой старательской
артели, когда я в 1937 г. посещал невьянские
золотые прииски. Комендант сказал
мне на ухо: «Батя, вас привезли «на
шлепку», мне это точно известно...» И сунул
мне в карман бушлата пачку
папирос.
Спас нас начальник Норильского строительства и лагеря А.П.Завенягин.
Он выждал
две недели, а потом вразрез с «директивой центра», под свою
ответственность
приказал вернуть нас в Норильск. Эта готовившаяся бессудная
расправа над нами
вызвала много разговоров в лагерях.

Как палатку
обшить деревом (Журнал «Смена» (1998, № 2))
Рассказывает инженер-химик,
актриса театра КВО Норильлага
Тамара Ивановна Сливинская (1992 г.)
После
приезда в первое лаготделение нас поселили в брезентовую палатку
для
военных, и хотя она имела двойные стены, настоящая пурга сорвала все
двери. Нас
занесло снегом...
На следующий день Ольга Петровна Цой пришла
в проектную контору, где находился и
кабинет Завенягина, и попросила принять
ее. Рассказав о случившемся, спросила:
— Неужели мы не можем построить
деревянное здание? Или хотя бы палатку обшить
деревом?
Завенягин,
выслушав, вызвал какого-то начальника, тот рапортовал:
— Там
обшивают...
Вернувшись, Ольга Петровна увидела двух доходяг, еле несущих одну
доску.
После обеда она вновь пошла к Завенягину и сказала:
— Авраамий
Павлович, я видела, как обшивают палатку. Если работать так, то
палатка
будет готова через год.
— А что вы предлагаете?
— Я предлагаю поставить на
палатку две бригады. — И она подробно объяснила, что
должна делать
каждая.
...К вечеру все было готово.
Я часто видела его на Заводской, на
стройке двухэтажного дома. От работяг его
можно было отличить по шапке,
кажется ондатровой. Он шел на стройку и спрашивал
у зэков: что делали? как?
чего не хватает? Вникал во все. Никто в Норильске не
сказал, что он с
кем-нибудь говорил грубо…

«Как кормят?»
Вспоминает строитель Николай
Яковлевич Этенеер,
бывший заключенный Норильлага
А.П.Завенягина можно
было увидеть в любое время суток на строящихся объектах и в
зонах. Он
проявлял постоянный интерес не только к тому, как мы работаем, но и к
тому,
как кормят и одевают нас, в каких условиях мы живем.

Рассказывает Петр
Александрович Эрец (1989 г.)
У меня был «треугольник», то есть тяжелые
физические работы. А Завенягин всех
специалистов свел в проектную контору. Я
лично появился в проектно-сметном
отделе уже 6 сентября. Проектно-смертном
на бойком нашем языке…
…В горный отдел слили угольную группу, рудную группу
карьеров, сюда же привлекли
транспортников под управлением
Иванова-Смоленского... Абрам Палыч «разбухал»
нашу артель со свойственной
ему энергией до тысячи двухсот человек. Одних
корректоров набрали дюжину,
бригадиром у них стал бывший посол в Румынии
Островский. Всюду по Заводской
жили или работали проектировщики. А мой лагерь
был за железной дорогой
направо (до долины ручья).
— Отношение Завенягина? Меня он просто спас — это
отдельная история... Все у
него было подчинено делу, но и в этом случае
можно себя вести по-разному:
позволять себе шутку — не позволять, назвать
зэка по имени — не назвать... А он
— обратили внимание? — в приказ вписал
вместо «з/к» наши инициалы. Кажется, еще
чуть-чуть — и дописал бы «тов.»,
как двум вольнонаемным, чьих имен, видимо, не
помнил.
Как-то Чефранов,
очень сильный экономист с дореволюционным стажем, упал в
обморок. (Он,
бедный, умер в лагере, ему уже тогда было за шестьдесят.)
Завенягину
объяснили: обморок голодный. «Почему же мы их не кормим?!» И стали в
час
ночи приносить нам сыр, колбасу, какао...


Вернул с того света
Из
письма М.Д.Мутмана (1989 г.) ....
Я арестован был 30 ноября 1935 г. и осужден
спецколлегией в 1936 г. к пяти годам
лишения свободы и пяти годам лишения
прав. Пережито — страшно, что с нами
делали, мальчишками (я с 1914 г.р.),
трудно передать; на первом же допросе на
Лубянке меня так били, что выбили
зубы, поломали ребра и т.д. за то, что я
сказал следователю Стефанскому: «Не
говорите глупости».
В общем, так или иначе, я оказался в Норильске летом 1937
г., работал на
строительстве железной дороги Дудинка — Норильск, жил на
Каларгоне, долго болел
цингой (в 23 года у меня не было зубов, все
выпали)... Остался жив благодаря
человеку, которому должны молиться все
оставшиеся в живых в Норильлаге —
Завенягину Абраму Павловичу. Он мой
спаситель, я уже находился в списках для
отправки в Норильск-2, а оттуда
никто не возвращался.
Что говорить и что писать? Не дай Бог, что пережито.
Меня реабилитировали только
в 1959 г. (даже в армию на Отечественную войну
не брали, несмотря на мои
бесконечные заявления).
Сколько я скитался по
стране, пока мне не разрешили жить дома в Москве! Всего
сейчас описать не
могу.
Очень прошу сообщить мне счет в банке, чтобы я смог перевести скромные
деньги из
своей пенсии на памятник погибшим. Сколько людей погибло, знает
один Бог.

Был решителен
Из последнего интервью Захара Ильича
Розенблюма (1989 г.), организатора
терапевтической службы
Норильлага
Когда наш этап доставили в Норильлаг, медицина в нем была в
зачаточном
состоянии; амбулатория в отдельном лаготделении, небольшой
стационар во 2-м л/о,
хирургия только так называлась, хирургов — ни одного,
заведовал ею фельдшер
Шацкий... Поэтому организаторы норильской медицины
Сергей Смирнов, которого
уговорил в Москве Завенягин приехать к нему, и
Георгий Попов, заключенный,
занявшийся своим делом, нас, медиков, из этапа
тут же выловили.
Попали мы во 2-е лаготделение. Несколько дней были на общих
работах (четыре
врача, помню, конюх, зоотехник и другие). Строили
бетонорастворный узел. «Сил не
тратьте, — сказал десятник. — Отошло
начальство — не вкалывайте».
В эти самые дни Г.А.Попову поручили организовать
стационар в шестом бараке —
лагерную больницу, она же «палата» на 26
человек. Лечебное дело поручили
формально Слепцовой, фактически — мне,
навезли строителей, те охотно строили,
стекла вырезали из соседних
бараков... Спешка объяснялась потоком дизентерийных
больных.
Появляется
А.П.Завенягин в сопровождении свиты, включающей
санитарное
начальство.
Завенягин: «Сергей Михайлович, какие у вас нужды,
чего не хватает?»
Справа — вот так — свита, слева — мы, работники стационара.
Сергей Михайлович
Смирнов показывает в нашу сторону: мол, им лучше
знать...
Мы, не стесняясь, рассказываем, чему стали свидетелями, перечисляем,
что нужно…
Не было в нем начальственного вида. Очень внимательно выслушивал.
Оставил очень
хорошее впечатление. И все же мы не верили, что он «пойдет у
нас на поводу с
нашими фантастическими требованиями».
Реальность
превзошла все ожидания…


Крестный отец «витаминки»
Рассказывает
Иван Терентьевич Сидоров (1988 г.),
участник советско-финской войны, узник
Норильлага
В 1941 г. в лагере началась цинга, для борьбы с которой на Ламе
силами
заключенных строилась витаминная установка. В 1942 г. на Ламу
прилетел
Завенягин, крестный отец «витаминки», чтобы осмотреть
строительство. Я попросил
начальника, чтобы мне разрешили поговорить с
Авраамием Павловичем об отправке на
фронт. Меня подвели к человеку с усами,
среднего роста, в длинном кожаном пальто
и форменной фуражке.
— Сидоров,
Карабанов, на фронт?
— Да.
— Вам придется написать заявление на имя
военкома.
— Написали...
— Но вы и здесь нужны, здесь все равно что на
фронте, — помолчав, сказал он, не
желая, как я сейчас понимаю, лишний раз
обижать нас.
От заключенных мне часто приходилось слышать, что Завенягин
кого-то
расконвоировал за хорошую работу. Расконвоированных было много, а
это — большое
дело!


Заслужил строку в Мемориале
Из письма
П.А.Эреца, бывшего начальника горного отдела
проектной конторы (1991
г.)
Завенягина обвиняли в потакании «врагам народа», фактах
расконвоирования
специалистов, переводе их из строительных котлованов на
работу по профессии и
квалификации, недостаточном выдвижении вольнонаемных
кадров и т.д.
Тот разбор «дела» был очень острым. Даже местный начальник
милиции упрекал А.П.
за слабое ведение дел... милиции. Я тогда не думал, что
следует запомнить каждый
факт...
Во времена Завенягина на комбинате
«экзекуций» не было, а что было за его
пределами, судить не могу. Осуждать
Завенягина за то, что не принимал в горную
академию друзей-единомышленников
Каменева и Зиновьева, тоже не приходится: они
наверняка вели себя точно так
же. Что касается Кагановича, то кто тогда был
лучше в верхах? Я знаю о его
деятельности на железнодорожном транспорте, ибо в
1935-1936 гг. работал на
Среднеазиатской железной дороге. Мне говорили: «Хорошо,
что ты прибыл после
посещения наркомом... Мог бы и не уцелеть». (Автор —
репатриант из Харбина,
это обстоятельство и стало впоследствии поводом для
репрессий в отношении
«шпиона». — Ред.) А А.А.Андреев был лучше? Он в 1938 г.
проводил расстрелы в
Куйбышеве (я там проходил следствие) и дальше — до
Свердловска.
Не буду
поминать других членов Политбюро и ЦК... Все хороши. Только Завенягин
был ко
мне по-человечески хорош, за что буду помнить его до смертного часа. Не
надо
делать для него скидок — время было такое. «Сколько умерло при нем
в
Норильске!» — при другом погибло бы больше. Нас он берег, то же делали
его
преемники, следуя традиции.
А как же с памятником жертвам сталинского
режима? Если там есть доска, включите
имя Авраамия Павловича — тоже не по
своей воле попал в Норильск.

Умный гуманист
Из записной книжки Йожефа
Лендела, венгерского писателя,
бывшего политзаключенного
Я знаю
Завенягина как начальника Норильска. Он был человечен, хорошо кормил;
если
он приходил на какое-то рабочее место, к нему мог подойти каждый и
без
свидетелей-охранников сказать ему все, что хотел. Одного охранника,
который
связал зэка и пинал ногами, осудили на полтора года тюрьмы в
Норильске. В
больнице зэки — понятно, что врачи-заключенные, — прекрасно
лечили людей, но
были и лучшие лекарства, которые непросто было достать даже
в Москве. Прекрасные
инженеры в никелевых шахтах и на обогатительных
фабриках, в угольных шахтах, в
электромастерских прекрасно работали. КПД
норильской электростанции был самым
высоким в Союзе. Завенягин ...был
отличный человек в своем умном гуманизме.
Сильное впечатление
...Не буду
больше писать об этом пленуме (пленум ЦК, разбиравший дело Берии. —
Ред.),
на котором, кроме речи Хрущева, на меня, пожалуй, наиболее
сильное
впечатление произвели особенно умные, жесткие, последовательные
и
аргументированные речи Завенягина и
Косыгина.

К.Симонов.
«Глазами человека моего поколения»
Заказное.
Москва. 03.01.1957
Супруге А.П.Завенягина
Обратный: Алтайский край,
Алейский р-н. Уржумский с/с, деревня Крутиха, колхоз
им.Чкалова. Рудольф
Ольга Александровна
Надпись сбоку: Прошу почту обязательно доставить это
письмо.
Товарищ Завенягина, мы с моим сыном услыхали по радио, что супруг
Ваш, Авраамий
Павлович Завенягин умер. Сын мой и я горько плакали, плакали
так, как плачут о
самых дорогих и милых сердцу родных. Мой единственный сын
Лев Константинович
Рудольф отбывал 10 лет срока и одиннадцатый год по
«особому распоряжению» в
г.Норильске от 1939 г. до 1947 г., где был
начальником комбината Авраамий
Павлович в то время. Сын мой страдал невинно,
по страшной ст.58 он был
арестован, а я выслана из Москвы в Омскую область,
в глухое село, через полгода
после ареста моего единственного сына в 1937
г., почему — непонятно до сего
времени. Мы оба терзались разлукой и
повседневной жизнью отверженных. Ваш муж
Авраамий Павлович спасал 1000
заключенных, он чувствовал человеческие сердца, он
знал и отличал хороших
людей среди измученных людей, он взглянет так на
измученного, истерзанного
человека, что человек забывал свое горе, принимался
работать и верить в то,
что вернется домой. Авраамий Павлович внушал эту светлую
веру многим и моему
сыну. Только благодаря Вашему мужу жив и вернулся мой Лева.
Я умоляю Вас, моя
родная, пришлите нам в колхоз фотографию Авраамия Павловича.
(Сын мой теперь
колхозник, я живу с ним, благодаря светлому, чуткому сердцу
Вашего супруга.)
Я думаю, какая ясная душа должна быть у той, которую выбрал
Авраамий
Павлович в спутницы своей прекрасной жизни. Авраамий Павлович жил для
людей,
для него не было почетных и отверженных, были люди. Мы не писали
никогда
Авраамию Павловичу, боялись затруднять его и, может быть, боялись,
что он
подумает: что же я еще не сделал? А сейчас, когда Ваш муж умер, мы
смело говорим
Вам, мы любили Вашего супруга, будем хранить прекрасный образ
его до конца дней
своих. Мы ждем фотографию Авраамия Павловича. Мы будем
смотреть на своего
спасителя, а я, 70-летняя старуха, посмотрю на него так,
как на портрет моего
старшего умершего сына. Я очень хочу, чтобы это письмо
дошло до Вас, чтобы Вы
знали, что на свете есть люди, благословляющие память
дорогого Авраамия
Павловича и любящие его и все, что касается
его.
Простите за письмо матери, но у Вас есть дети, и Вы поймете меня.
Любящая Вас и
благодарная
Ольга Рудольф и ее сын Лева.
Простите.
Спасибо, спасибо.


Въезд в Горстрой

А главное — я мечтаю...

Источник: http://www.memorial.krsk.ru/memuar/Kasabova/09/04.htm

Серафим Знаменский: "дороги выбирают нас..."

Серафим Васильевич Знаменский перед отправкой на фронт. 1941 г.Я родился еще до революции, окончил школу грамоты в лапотной губернии, откуда родом Лермонтов, Белинский. Мне пришлось быть единственным мальчишкой в женском пятиклассном училище. Затем — единая трудовая школа. Преподаватели — из бывшей женской гимназии, самый большой специалист — это преподаватель русского языка. Он идет сердитый, — значит, мы будем лишние люди, никуда не годимся; идет веселый, — значит, чего-то стоим...Collapse )
Въезд в Горстрой

К истории здравоохранения г.Норильска

Источник: Красноярское общество "Мемориал" 
 Евгений Арсентьевич Климов

Е.А.Климов…Отец мой, Арсентий Егорович, потомственный кузнец. Искусство кузнецкого ремесла передавалось из поколения в поколение вместе с кузницей.   Collapse )
Кузнецов не только сам занимался научной работой, но и побуждал к этому своих коллег, причем он привлекал не только хирургов, но и врачей всех специальностей, всех лечебных учреждений города. Только благодаря его энтузиазму в 1966 г. были изданы «Труды врачей города Норильска». Каждая из 65 научных статей, опубликованных в сборнике, была отредактирована им лично. Эта книга стала событием не только Норильска, но и Красноярского края. Она быстро разошлась по научным библиотекам страны и сейчас в Норильске является редкостью. В этой книге, в статье «К истории здравоохранения г.Норильска», Кузнецов запечатлел образы коллег, с которыми работал в лагерный период. Это не по своей воле попавшие в Норильск в 1937 г. хирург Владимир Евстафьевич Родионов, уролог Илья Захарович Шишкин, терапевт Захар Ильич Розенблюм, патологоанатом Павел Евдокимович Никитин, врач инфекционист-гельминтолог Георгий Александрович Попов и доставленные в Норильлаг в 1942 г. терапевты Леонард Бернгардович Мардна и Андрей Витальевич Миллер, врач-окулист Альфред Янович Дзенитис, врачи-педиатры Николай Владимирович Кудрявцев и Альфонс Павлович Бачулис, психиатр Алексей Георгиевич Гейнц, онколог Серафим Васильевич Знаменский.   Collapse )
Въезд в Горстрой

История Лизы

Источник: http://letobudet.livejournal.com/47258.html
История Лизы
Несколько вечеров подряд я записывала историю жизни очень симпатичной и жизнерадостной женщины, дай ей Бог здоровья и долгих-долгих лет... И хотя она прошла Норильлаг, не это главное, мне кажется. Каждому, кто тоскует по совку и сталинским временам, я предложила бы попробоваться на главную роль в этом фильме.
Ничего особенного, впрочем. Все как у многих. И повезло - осталась жива.
Запись дословная. Последовательность изложения также сохранена.
 

 

Лиза родилась в 1926г, село Оркино в 70 км от Саратова. До революции село было большим и богатым, а сейчас позаброшено... Из семьи там сейчас живет жена брата, Владимира Кузьмича. У брата было шесть сыновей, но сам умер рано, потом сыновья разъехались и вдова осталась одна.

Родители: Кузьма Григорьевич и Афимия Гавриловна. Девичья фамиилия Лизы: Подсеваткина. Подсеваткина Елизавета Кузминична.

 

Жили хорошо, богато, земля была. Когдла Лизе было 4 года, в 30-м году, семью раскулачили, выгнали из дома, пришлось идти к соседям. Хотели отправить в Архангельск. Но получилось так. Организовывал раскулачивание некто Бый, давнишний друг деда. И этот Бый сказал деду: Я написал, что ты сочувствующий, поэтому тебя в ссылку не отправят, а вот сын твой пусть быстро уезжает куда подальше». И тот сел на лошадь и уехал. Как оказалось, на Камчатку.

Года через три вернулся. Вез деньги, хотел нас забрать на Камчатку, но по пути его обворовали... А у него сестра жила в Тбилиси за грузином, трое детей, звала его к себе. Поехал к ней, закончил бухгалтерские курсы... больше не вернулся в родные места.

 

А вот мы два раза к нему ездили: мама со мной и братом. Ведь нас потом обратно пустили в свой дом. Когда нас выгнали, в доме сделали детские ясли,и они действовали, пока продукты из наших кладовых не закончились. А потом дедушка добился, что нам дом вернули. Но все было разорено, все забрали: пчел, хлеб, овец, коров, запасы... Это был уже 1933 год. И мы поехали в Тбилиси, где папа к тому времени работал бухгалтером. В первый раз прожили у отца год. И вот отец сказал маме, что надо ехать спасать родителей. Мама была уже беременна, но поехала. Ребеночек этот потом маленьким от голода умер. Да, приехали и что же видим? Деревня была большая, а теперь одни развалины, везде кости валяются – поели всю живность...

Как выживали? Бабушка с дедом спрятали в земле зерно в больших керамических горшках. Доставали понемножку и смешивали с зернышками дикорастущих злаковых трав. мы с братом ходили собирать метелочки, он в лаптях, я босиком. Метелочки эти толкли в ступе, смешивали с зерном и делали лепешки. И еще спасала картошка. Но ее у нас было мало. Дед на самом деле был против Советской власти, не разрешал идти нам в колхоз работать, поэтому землю под картошку нам не давали и сажать можно было только возле дома. Половину участка занимал сад, миного росло черной смородины. Смородина как созреет, ее возили в Саратов на продажу (дорогая была), и покупали зерно. Еще в саду росли 4 яблони-китайки. Собирали колоски на колхозном поле, кторые после комбайна остались. Но нас за это гоняли верховые, кнутом били.

Папа мой был поздним ребенком, его мать родила уже в 42 года, а перед  ним 4 дочери.

Дом наш был под железной крышей, большой четырехугольный квадратный двор, по периметру двора крытые хозяйственные постройки. Забор плетеный из ивы. Огород наш был разделен на две половинки, посередине довольно глубокий, как речка, ручей. Вдоль него росли ивы. Из ивовых прутьев дед плел не тольк забор, но даже и стулья. Через речку перекинуты мостки. Еще и калина росла, малина... Тот плетеный забор весь истопили, когда нас из дому выгнали.

Когда выгоняли, мне было 4 года. Брат взял меня за руку и повел к соседям. лежал снег, белый такой, чистый. (Мне скатали валенки. На ночь все валенки клали в печь сушить. Мама как-то утром выгребла все валенки, а один мой остался случайно и сгорел...) Я иду и плачу. Навстречу женщина с коромыслом. - Что ты плачешь? - Бый нас выгнал из дома...

Большой горшок меда и масло принесли мы к соседям. Сосед был так рад: Ой. я с вами бы всю жизнь прожил! А кончились продукты – мы стали им мешать. Зиму перезимовали у них кое-как, а весной нас уже пустили домой.

В 36 году поехали в Тбилиси второй раз.

Родной брат моей бабушки, Яков, был фельдшером и жил на станции Астафа. там же работал бухгалтером на кирпичном заводе и наш отец. Однажды Яков написал письмо маме: Приездай немедленно, Кузьма живет с женщиной. Мама брата оставила, и поехала со мной. Отец с нами встретился и сказал, что не будет с нами жить. И уехал на Украину с ней. С дороги прислал письмо, что ему перед нами стыдно. Так мы его потеряли и больше не видели и ничего о нем не знали. Мама замуж больше не выходила. Ее слова: «Я, кроме мужа, всех мужчин ненавижу». И прожила одна всю жизнь в нашем селе. Жила у его родителей, как дочь им была, сама их и похоронила.

Когда я училась в 7 классе, 14 лет, началась война. Брат меня старше на 3 года (23г.р.), работал трактористом, копал окопы.

Ходили мы летом босиком, зимой в лаптях. Дедушка лапти плел всем, и еще запасныве делал. Зимой ходили в серых ватных телогрейках, их покупали на рынке. Юбка обязательно из сатина, ниже колена, в сбору под пояс, на пуговичке. Чулки шерстяные черные вязаные до колена. Шерсть добывали так: во время стрижки овец потихоньку незаметно прятали клочки по карманам... Блуза могла быть из любой ткани, длиной до бедер, рукава по локоть. Их шила портниха, которая на нашей улице жила. С воротничком, с отделочкой...

А бабушка рассказывала, что до революции сеяли лен и коноплю, из них и делали одежду. Лен отбеливали, шили рубахи... Народ жил неподалеку на горах – у их девушек одежда была пестрая, разноцветная, а наши выйдут – белые, как лебедушки... А зимой шубы носили. по талии отрезные, сзади складками. Помню, как бабушка аккуратно расправляла складки, складывая весной шубу в сундук, до зимы... женские шубы красили в оранжевый цвет корой ивы, а мужские – в черный (такой цвет давал дуб со ржавыми гвоздями).

Белья у меня тогда не было совсем , даже трусов. И белье, и башмаки – это я увидела уже в лагере, в Норильске. Помню, выдали мне башмаки, я так обрадовалась: крепкие, прочные...

Прическа моя была – длинная коса вокруг головы.

В деревне на каждой улице были бассейны для хранения воды, которая текла из трубочки, как из родника. Бассейны были цементированными и закрытыми с окошком для ведра. У нас колодец был рядом через речку – для питья, а голову мыть воду брали в бассейне.

Праздновали все старинные праздники: Новый год, Рождество, Пасху. Праздники: собирались в доме. вязали, а кто без дела – те семечки грызут.По воскресеньям молодежь ходила в лес за цветами – пока война не началась.

Зимой ездили рубить лес. Рядом был лес Нарышкин – такое название. В Нарышкинском лесу рубила дубы. Сухой дуб как железо. Если лесник встретит, за сухой лес ничего не будет, а за сырой – топор отберет. А топор – это золото, без него в хозйстве нельзя.

Помню, отелилась корова. Бригадир пришел: обучай корову, чтоб телегу возить (лошади были на фронте). Возили сено, зерно в мешках – все поднимать приходилось самой. Еслиприходилось работать с кем-то в две коровы, т.е. на двух телегах, то помогали друг другу. Выходных не было, оплаты тоже. Работали за трудодни –«палочки».

Однажды я заболела ангиной. Работала, пока кровь из горла не пошла. К тому времени бабушкин брат фельдшер вернулся уже (на родину умирать, говорил). Мама его пзвала. А бригадир как закричит: Почему не на работе? Под суд отдам! А дед: Не кричи, видишь – темпертура! если б не дед, пришлось бы вставать и идти на работу.

Война. Я бригадир. Вечер, трактор стоит, все разошлись. А я налила в зеленую флягу 10 литров керосину и спрятала. В темноте понесла домой. Луны нет, никого нет, тяжело, страшно. Мама говорит: где ты ходишь так поздно? – Я керосина украла... Утром надо было рано встать и отнести флягу поставить на место, чтоб не заметили.

А дедушка, чтоб нас прокормить, сделал мельницу. Камень принес из лесу, мы с братом помогали, обточил камень в круг. Было два камня и еще «погон», колесо на колесо, крутили и камни работали, муку мололи. К нам люди приходили молоть. Объем определялся специальной мерной кружкой с дырочкой, этих кружек было несколько.

И вот однажды у нас украли эту мельницу! Сломали крышу в амбаре и вытащили. Это уже когда 10 лет мне было. Ворчливый дед был, но беспокоился за нас. Чтобы лыко надрать для лаптей ( в определенное время года, когда лыко отстает), навяжет пучки нести: мне, брату побольше и себе. Лыко обваривается кипятком, черную шкурку снять, сушить, а а зимой в горячую воду, размочить и плести.

Когда война началась, брата в начале 43 взяли в армию, а еще у нас был мужчина полевой весовшик, повестка ему пришла в армию. Наш председатель Цаплин и говорит: принимай у него документы, будешь весовщиком. А брату сказали об этом, слышу, брат ругает председателя: она еще ребенок, ей в школу пора! А тот: война все спишет.

машина с комбайна привезет, высыпет, потом зерно высыпают на носилки (чтобы знать какой вес)и везут ко мне на ток. Он крытый сверху, там сушат зерно. Было три тока6рожь, пшеница, просо. Зерно до потолка. А постепенно пропадало – воровали по ночам.

И все на мне: лук, картошка... а девать некуда...Сложили в какую-то избу, окно люди разбили, растащили...остальное померзло...

Вызывают меня в район к следователю. дедушка научил: говори, что мол, я несовершеннолетняя, на меня навесили... Следователь пожилая женщина, все записывала, а потом: Иди домой. Не беспокойся, война все спишет.

 

А мне уже шел 17-й год. И всю зиму поднимаюсь рано по утрам, чтобы все три тока пройти. а смый дальний за 10 км. Ну пришла, посмотрела. Руку внутрь сунула – теплое. Женщинам говорю: надо перелопатить. Они работают, ноги греют, а зерно по карманам.

Еще у нас часы с боем были – забрали когда в первый раз раскулачивали.. Вернулись в дом, как-то обустроились, потом и второй раз выселяли, забрали уже все дочиста. Иду, а навстречу телега нагруженная добром, а наверху самовар. Гляжу: наш! В Нарышкинском лесу рубила дубы. Сухой дуб как железо. Если лесник встретит, за сухой лес ничего не будет, а за сырой – топор отберет. А топор – это золото, без него в хозйстве нельзя. 

Весной копали огородю Картошку мерзлую промывали и в печку, а подсохнет – мололи и делали лепешки. Вкусно!

 

Когда война началась, к нам приехали три человека эвакуированных, их к нам назначили.. Один партработник с огромным носом, одни – предселатель колхоза и еще один – председатель сельсовета, Крючков. А Цаплина нашего забрали на фронт и председателем колхоза этого Крючкова поставили. Техники и людей нет, весь урожай на поле остался. А зима. Замерзшие снопы ржи молотили на сломанном комбайне. Но в итоге зерно пропало. А людям не разрешали брать ничего, хотя голодали: пусть лучше сгниет.

А летом? Молодые девчонки косили зерно сами . Тяжело, от косы нарывы под мышками, они прорываются, помыть негде, мухи налетают... женщины работают, а командуют мужики – ну калеки в основном. А уж начальники – они в в вышитых рубашках, на лошадях, руководят...

Работала и бригадиром, и звеньевым. Утром еще темно, надо встать и всех обежать по домам, разбудить на работу. Тогда и привыкла ходить очень быстро, почти бегом, на всю жизнь привычка осталась.

Так до 44 года. Забрали уже всех ребят, даже мой возраст (26 год).

Летом у нас пришел с фронта Захар (без пальцев). Здоровый такой, потом был бригадиром. Всех женщин перещупал. Солдаток много молодых, мужья на фронте, и пожить не успели... Что хотел, то и делал он. Вот как-то работаю на поле, девчонки говорят: смотри, милиция едет. Бригадир говорит: твою маму сейчас арестуем. Зерно нашли у вас.

В тот день мамы не было в поле. Дело в том. что после дождей размыло стену нашего дома, надо было подремонтировать. Бригадир пришел утром собирать на работу, а мама ему говорит:  останусь мазать избу. А Захар ей: если так, то должна побыть со мной как любовница. Если сама не хочешь, то дочь присылай. Мама схватила ухват – и за ним! Захар ушел, кинув напоследок: Ты пожалеешь!

Случайно в этот же день милиционер приехал в нашу деревню. Захар к нему, что уж говорил ему – неизвестно, но пришли они к нам с обыском. И нашли зерно. да что его искать – стоял открыто горшок большой глиняный. там 20 кг зерна – это мать на яблоки поменяла в Саратове, на ту китайку, что в огороде росла. Мать даже свидетелей позвала, и они подтвердили, что зерно с саратовского рынка, а не с поля. Не верят. так мне мать жалко стало, хотела ее выручить, говорю: это я с поля в карманах принесла.

Меня забрали сразу и дали два года, а маму не выручила – ее посадили все равно тоже на 2 года. за ложные показания.

А когда сидела в КПЗ, смотрю – Захар! И его, оказывается. посадили! Одна у нас в селе была депутатка, она маме сказала, что Захар ворует сам и она его поймает. Выследила, когда он вез зерно , 2 мешка, любовнице очередной, и вызвала милицию. Ему дали 7 лет. Он обнаглел и в открытую брал и женщин, и зерно.

Потом меня увезли в Саратовскую тюрьму.

Милиц ионер, который обыск делал, оказался добрее Захара, отпустил до суда под подписку. Потом суд и тюрьма. все это с января до конца мая происходило.

С однеой указницей Надей мы вместе попали в тюрьму, а потом определили нас в прачечную 12-й колонии, на кирпичный завод. Привозили с фронта окровавленную одежду, мы ее мыли-штопали, и эту одежду выдавали заключенным. Там работала 2-3 месяца. А в конце мая нас в поезд и повезли.

Шло в том же направлении много поездов с солдатами. Когда они обнаружили, что в поезде девчонки, нас подкармливали хлебом. (А вообще нам давали по 3 сушеные рыбки и 300 г хлеба в день).

Блатных в вагоне трое было, они на нарах наверху лежали, и горбушки от хлеба забирали себе. Вагон – теплушка. Нары были только сбоку, а спали мы на полу.

Приехали в Новосибирск, сюда нас привезли специально в баню мыться. Нас поставили на возвышение (скамьи, наверно), и какие-то мужики машинками нам стригли лобки. А волосы на голове оставили. Они у меня длинные были, на мытье мало времени, не успе6вала как следует вымыть. А на остановкакх нас заставляли сидеть на корточках, смотреть вниз, а стоять было нельзя. 

Вот помыли нас и повезли в Красноярск. Погрузили на баржу. Там столько блатных оказалось, все хвалились своими подвигами. Но погрузили нас не сразу, сначала мы доски загрузили и большие металлические шары (для мельниц, которые перемалывают руду), и еще большие бутыли с томатом. Одна бутыль разбилась, и мы быстро все съели. Всем вроде ничего, а меня так рвало! И некому пожаловаться.

Приехали в Дудинку, нас погрузили на открытую платформу, посадили на корточки вплотную – не пошевелиться, и везли так 12 часов. Вот мучение!

В Норильск приехали, там ждут «покупатели» - представители от лагерей. лагерей много было, уж какая Шмидтиха крутая гора, и то вся в лагерях.

Меня взяли в лагерь 25-го завода (хлоно-кобальтовый). Там было чисто, дневальный следил за порядком, кровать с чистым бельем, у каждой женщины свой уголок отделен простыней.

Стали нам давать хвойный концентрат. Сначала невкусно, а потом привыкла.

Один врач увидел, что коса у меня длинная. Надо, говорит, проверить на вши. Я пришла, он посмотрел и нашел гнид. Стичь надо, наголо! Я заплакала... он пожалел и оставил.

Потом меня распределили на ЦЭН, где ванны. Сначало понравилось: чисто, теплог... а потом волосы стали лезть.

Скоро пришел указ нас освободить. Бригадир говорит: оставайся! А я и не  собиралась никуда уезжать.

В Норильске мне сразу понравилось. Выдали ботинки,  крепкую телогрейку. Из бельтинга повыдергивала нитки, связала платок с кистями – к зиме готовилась.

Когда освободилась, дали талоны на продукты, на 3 дня. Изюм, еще что-то...И выгнали из барака. Уходи, говорят, ты уже не заключенная! – а жить негде. Встретила знакомого, его забрали еще с финской войны. Он дал адрес где-то на Севастопольской, там начальник связи жил, жена у него беремнная, искал женщину в помощь. Он дал кладовкупод жилье. Я перестирала им все белье. А он говорит: нужна домработница. Я говорю: я работаю, с работы не уйду. Нет, чтоб и жила и работала у нас. И стал ко мне приставать. Я собралась и ушла. Рассказала бригадиру всю историю: освободилась, а жить негде.  Подошел мужчина, направил в один дом за Долгим озером на пригорке, к Наде. Я пришла, она говорит: Это мой муж, но я ничего не знаю. оказалось потом, что речь шла не о ней, а о ее сестре, у которой был ребенок и можно было жить просто так, помогать иногда. А спать пришлось на сундке, прямо рядом с хозяйской кроватью... Есть же хорошие люди! В балке и еще люди жили. В том числе два парня с ХКЗ. Вот как-то на Октябрьские праздники к ним пришел парень, Миша. Отмеали праздник все вместе, за одним столом. Так я познакомилась с будущим мужем. Он уходя сказал: Я тебя встречу после работы. А я и забыла совсем! Но Миша встретил, на вахте задержал машину (откытая машина, со скамейкой). Сели в кузов, приехали в общежитие , двадцатиквартирки их называли, за драмтеатром на Севастопольской.

Пришли. А там вместе с ним живет Матвей Михайлович из плавильного цеха, он только что поженился на женщине из Минусинска. Достали бутылку, селедку, поужинали и спать. Вот и вся свадьба.

В комнате 12 м было 4 кровати. Еще один жил здесь – на ТЭЦ работал, пьяница. Как напьется, такой гадкий, одни маты и во сне мочился под себя, аж до нашей кровати дотекало. И еще один Федор, к нему женщина из совхоза приходила. потом поженились. Вскоре пьяницу выгнали, Федор ушел, остались 2 семьи, мы и матвей Михайлович. И обе мы почти одновременно забеременели. Муж пошел к директору завода: Жена беременна, а жить негде. И мы получили квартиру по Севастопольской, во дворе 11 магазина, возле исполкома во дворе. Первый этаж, две комнаты, во втиорой комнате соседи с двумя детьми-мальчиками. С соседями жили дружно, помогали друг другу.

Сначала вся наша мебель была – это железная кровать, с большими металлическими шарами. Потом сосед смастерил нам три табуретки, очень тяжелые, и стол. Подушки сначала были ватные. Поpзднее мама приехала и привезла пуховые подушки и перину, одеяло. Потом кто-то принес кожаный диван. занавески на окне были из простыни: сама выдернула нитки, сделала мережку. Скатерть на столе тоже была из простыни. Покрывало и накидушка на подушки тоже были из простыни, украсила их подзорами. Пол простой деревянный, без всяких половиков, потом муж краску раздобыл и мы пол покрасили.

И родилась Лида. Декретный отпуск тогда был месяц. Но с Лидой мне дали 56 дней, так как роды были тяжелые. Потому что перед родами приключилась такая история. Наш сосед по квартире, у которого 2 мальчиков, уехал в отпуск. А его жена Зоя встретила друга-блатного и пожаловалась ему. что муж ее бьет. Он сказал: разводись! – и стал жить с ней, потом она ушла с ним. Муж приехал, жены нет, ПОШЕЛ ИСКАТЬ. Пришел весь в крови, говорит: Смотри, Лиза, ее приятель мне голову пробил! – и я потеряла сознание. Он испугался, вызвал скорую и меня отвезли в больницу. Очнулась, меня трясет. Медсестра позвала врача: Антон Иосифович, латыш, высокий такой. Говорит, я сам для тебя пешком ходил в соцгород за лекарствами. – Я родила? – Нет. А кого хочешь? Мальчика. А что со мной, отчего у меня все так получилось? – У светлых женщин, гвоорит, в почках какой-то яд накапливается при беременности. Ну вот, а вскоре, дня через три, я родила Лиду. Воды отошли, а схваток все не было. Но доктор как-то помог, родила. После родов я 3 года работала на ХКЦ пачуковщицей. пачуки – это большой чан, сверху деревянное покрытие, в чан заливают раствор: щелочь, серная кислота, гипохлорит, там все перемешивается, и раствор идет в другой цех.

Потом перешла на аглофабрику, Ее называли: Крематорий. Сколько газа, пыли! Фильтры вентиляторов забиваются, весь транспортер заливает...

Мое заявление о приеме подписал Жеребцов, а когда пришла на работу, его место занял уже Хагажеев. Он спрашивает: кто тебе заявление подписывал? А я не могу вспомнить,говорю: этот... Конев... Хагажеев как засмеется: ну, новый анекдот!

Это я пришла дорабатывать вредный стаж, еще 3.5 года. А потом уволилась и пошла в Норильскснаб , завскладом водочных изделий.

Первый отпуск , это 1950 год. Поехали по путевке в Геленджик, потом в деревню заехали и забрали маму в Норильск. Я ехала уже беременная Володей. Мама рассказывала, как счастлив был муж, что сын родился!

Мы с соседями договорились так, чтобы поменяться с ними, перешли на 2 этаж и заняли 2 комнаты.

После декрета я устроилась диспетчером на ЦУС (центр угольной сортировки) под Шмидтихой, на О пикете, где подъемник. Там 18 лет проработала.

На работу добирались на воронке, холодно и тесно было. А первый автобус появился позднее, назывался Мак: ГРУЗОВУЮ МАШИНУ ОБШИЛИ ФАНЕРОЙ, СДЕЛАЛИ ОКОШКИ И ПОКРАСИЛИ В ГОЛУБОЙ ЦВЕТ. Такой просторный был, всем хватало места! Ходил по Севастопольской, всех по остановкам собирал и вез на Нулевой  пикет.

Какие были развлечения. Муж мой белорус, много друзей, часто собирались: пьянка. танцы... а я не пью, сижу и жду, когда домой.Приехала мама и говорит: что за жизнь, праздники одни и выпивки. И я не стала ходить, он сам к своим друзьям.

 

А когда получили квартиру на Завенягина, Вовка как раз в техникум пошел после 8 класса, практика была на аглофабрике. Он пришел и сказал: нет, это не мой хлеб! – и бросил техникум. Учителя приходили, уговаривали. Нет, и все. Пошел в вечернюю школу. Закончил 11 классов, потом в летное. В Норильск приезжала медкомиссия, они пропустили. Потом сдал экзамены в Красноярске, учился в Бугуруслане.