Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Въезд в Горстрой

post

Оригинал взят у ncstrn в post

https://nocuous.wordpress.com/2017/06/04/15891/

http://nocuous.wordpress.com/?p=15891

Об “особом статусе” украинцев-самостийников/националистов/воинов УПА и всех, кого приписывали к несовместимым с советской властью в ГУЛАГе пара иллюстраций, кстати. Официальной статистики, разумеется, у нас нет и в ближайшие годы быть не может (привет, российские архивы!), плюс в разных лагерях в разные годы структура популяции заключенных была разной и чрезвычайно динамичной в силу высокой смертности зеков и частых перемещений сотен тысяч людей с одного места на другое этапами. Однако имеющиеся документальные данные, плюс многочисленные субъективные свидетельства прошедших лагеря неизменно указывают на две вещи:

1. очень высокий процент украинцев, диспропорциональный проценту украинцев в общей популяции народов СССР;

2. в большинстве случаев у украинцев при отсутствующих или ничтожных “прегрешениях” даже с точки зрения советской власти были максимальные сроки, 25 лет; у многих сроки удлинялись по любым причинам и многие переарестовывались и по факту сидели до конца жизни, иногда с небольшими — полтора-три года — паузами между отсидками.


Плюс субъективно абсолютное большинство мемуаристов отмечают, что практически все эти украинцы были как минимум нормальными, а часто и вообще очень хорошими людьми, а не людоедами-полицаями-фашистами-антисемитами. О них по большей части отзываются либо нейтрально, либо как о хороших друзьях и вообще приятных адекватных людях.


Нет, правда, вот если целенаправленно обращать внимание на такие вещи, читая воспоминания бывших заключенных, обилие и согласованность этой информации просто поражают. Я могу привести сотни цитат из различных книг самых разных людей, но покажу только пару примеров из недавних.


Вот одно из немногих доступных документальных свидетельств, которое дает потрясающий пример процентного сотношения украинцев-“националистов” в общей популяции заключенных. Когда читаешь воспоминания обычных людей и видишь постоянно упоминания о том, что “было много украинцев”, не представляешь себе на самом деле, насколько это — много. Ну сколько их там может быть? Десятая часть? пятая, может быть?


Сухая статистика из проекта InLiberty о норильском восстании:


“Норильлаг был создан в 1935 году для строительства никелевого комбината. В 1948 году его часть под названием Горлаг вошла в систему так называемых особых лагерей, где в особо тяжелых условиях содержались политические заключенные.”




Зная, по каким статьям обычно шли в лагеря украинцы (“Участники зверств оккупантов”, “Участники повстанческих организаций”, “Участники профашистских организаций”, “Служащие карательных органов оккупантов”, “Националисты”), нетрудно уже предугадать их высокий процент в этом лагере, но прямая статистика об этническом составе все равно реально поражает:




В СССР русских было минимум в три раза больше, чем украинцев, но в отдельно взятом лагере на территории России, специализировавшемся на политических заключенных, украинцев почти вдвое больше, чем русских. И четверть от общего числа заключенных. “Совпадение? не думаю” (с)


Нет, это не Норильск такой особенный. Разные лагеря комплектовались по-разному, конечно, но все равно в большинстве своем ГУЛАГ был именно переполнен украинцами. Также обращает на себя внимание, что более половины всех заключенных проходила как просто “националисты”. Им даже не могли приписать ничего конкретного, никакого коллаборационизма с гитлеровскими войсками, никакого участия в повстанческих операциях, ни-че-го. Просто националист. А в чем это выражалось — как я уже говорила, часто это выражалось просто в том, что ты сын своего отца.


А вот просто цитаты из книги Анатолия Марченко “Мои показания” по ключевому слову “укр”. Обратите внимание на сроки всех этих людей и на субъективные характеристики всех этих страшных людоедов-“бендеровцев”, которые дает им Марченко — а Марченко был ОЧЕНЬ здравомыслящим человеком. Также важно отметить, что “Мои показания” — это уже про Оттепель, 1960-е годы, когда официально у нас “политических заключенных не было”. Как я говорила, при Хрущеве выпустили всех, КРОМЕ украинцев.


“По дороге к нам подсаживали новых попутчиков. Где-то на пересылке добавили несколько украинцев-“националистов”. Тоже двадцатипятилетники. Из них мне особенно запомнился Михаил Сорока, очень спокойный, доброжелательный, душевно крепкий человек.”



“Старик, увидев, что я проснулся, спросил:

— Сынок, что видел во сне на новом месте?

— Прокурора, конечно. Или, может, судью, — ответил за меня сосед снизу. — Угадал?

— Нет, не угадал. Я на новом месте сны не смотрю, чтоб потом не думать, к добру или к худу.

— Как же это ты ухитряешься — не смотреть, если снится?

— А я, как только начинают показывать сон, зажмуриваюсь покрепче. Попробуйте сами — и у вас получится.

Молодой парень запротестовал:

— Я не согласен, мне нравятся сны. Интересно, а кроме того, все больше воля снится. Хоть во сне поживешь…

— Э, посиди с наше, сынку, так и во сне про волю забудешь, а побачишь только те же самые хари надзирателей, — заметил пожилой украинец с пышными усами. — Я, конечно, тебе того не желаю, чтоб ты столько сидел. Так, к слову сказано.

Старики согласились, что им воля давно уж и во сне не снится.”



“Часов в девять нас повели в баню. Главная процедура здесь не мытье, а стрижка. Голые, в чем мать родила, покрывшиеся гусиной кожей, — хоть это и называлось баней, но здесь было довольно холодно, — мы по одному попадали в руки парикмахера — зэка-уголовника. Стригут голову, той же машинкой бороду и усы — в тюрьме эти украшения запрещены. Увидев такое дело, старый украинец с длинными усами чуть не заплакал:

— Мени шестьдесят пять рокив, и вуса в мене, ще як я парубком був…

Он наотрез отказался сесть под машинку. Тут же несколько надзирателей схватили его за руки и за ноги и уволокли. (Я встретил его через год в этой же тюрьме. Конечно, он был без усов. Он рассказал мне, что его затащили в какую-то темную клетушку, надели наручники и сначала основательно избили, а потом в наручниках остригли усы. За «бунт» он получил десять суток карцера).

У меня тоже были усы: у многих заключенных-религиозников были бороды, усы. Всех нас ждало то же, что и этого украинца.”



“Во Владимир Николай, как и я, попал за попытку бежать. Он был на спецу в десятом, подружился там с украинцем «самостийником» Василием Пугачом (у Василия было тоже двадцать пять лет; с двадцатипятилетним сроком сидела где-то в Мордовии и его мать), и они оба приняли участие в групповом подкопе из рабочей зоны. Я знал Василия. Мы с ним вместе ехали этапом во Владимир, нас вместе насильно стригли — тогда и Пугачу остригли его пышные украинские усы. Василий Пугач мне очень понравился, поэтому к его подельнику и другу Королеву я тоже сразу отнесся с симпатией.”



“Я уже не помню, в какой камере произошел этот случай: меня несколько раз переводили из камеры в камеру, как и других зэков. Нас было, как обычно, пятеро: Ричардас Кекитас, Петр Семенович Глыня, Костя Пынтя из Молдавии, старик по фамилии Ткач и я. Ткач был украинец, сидел, как он говорил, лет семнадцать — за участие в национально-освободительном движении. Сначала он, как и все, сидел в Мордовии, потом его перевели во Владимир за невыполнение нормы, за религиозность и еще какие-то подобные грехи.”



“Женщины-политические сидели сначала в нашем корпусе на втором этаже. Среди них было много с Украины и из Прибалтики — за национальное движение, были и «религиозницы». Некоторые сидели во Владимирке по десять-пятнадцать лет и больше. Однажды нас вели из бани, а женщин с прогулки, и мы издали видели их. Видели, как старух вели под руки более молодые сокамерницы. У женщин, как и у нас, отбирают теплое, их тоже выгоняют зимой на прогулку в ветхих бушлатах и холодных ботинках, тоже водят в холодную баню, тоже морят голодом. Режим в тюрьме для всех одинаков, что для мужчин, что для женщин. Полное равноправие.”



“Я сидел одно время в девяносто второй камере, а напротив нашей была камера семьдесят девятая. На прогулку нас выводили вместе, десять человек, и мы познакомились.

Мне очень нравился в их камере заключенный Степан. Он был учителем географии у себя на родине, на Украине. Сидел уже лет тринадцать, все годы в тюрьме, а всего сроку у него двадцать пять. Это был такой спокойный и выдержанный человек, что я ему завидовал. Однажды в нашу камеру вошел прокурор по надзору, задал обычный вопрос:

— У кого есть жалобы, вопросы? — и так как мы все молчали, вышел. Он делал обход всех камер. Первое время некоторые зэки обращались к нему с жалобами и протестами, но от этого было столько же толку, сколько от писем в ЦК, в Прокуратуру СССР, в Президиум Верховного Совета. Вот и перестали.

На прогулке мы спросили зэков из семьдесят девятой:

— У вас вчера был прокурор?

— Был, как же. Они с нашим Степаном старые знакомые.

Прокурор вошел в семьдесят девятую камеру, увидел Степана и смутился. Потом обратился к нему по имени и отчеству:

— А вы все еще сидите?

— Как видите.

Прокурор помялся-помялся, попрощался и вышел. А Степан рассказал, что они два года сидели вместе в одной камере в этой самой тюрьме. В 1956 году того реабилитировали. И вот они снова встретились в тюремной камере, только уже не как два зэка, а как зэк и власть.

Так что ему рассказывать этому прокурору, на что жаловаться — он и сам все прекрасно знает и видит, не слепой же.”



“Потом наш дневальный Андрей Трофимчук (тоже двадцатипятилетник, украинец из Киева, отсидевший уже шестнадцать-семнадцать лет; вообще тогда на семерке было очень много двадцатипятилетников) повел меня в рабочую зону набивать матрац.”



“Новички ходят на концерты — любопытно ведь. Я тоже несколько раз пошел поглазеть. Ну и комедия! Если бы начальник ПВЧ майор Свешников специально старался вести разлагающую зэков агитацию, и то лучше бы не придумал. На сцене хор полицаев исполняет песни «Партия наш рулевой», «Ленин всегда с тобой». В зале хохот, улюлюканье, надзиратели орут: «В карцер за срыв мероприятий!» Хор поет хоть слаженно — это в большинстве украинцы, а они умеют петь. Один раз пели «Бухенвальдский набат», но это начальству почему-то не понравилось.”



“…А между тем какие в лагерях певцы, какие гитаристы! Соберемся после работы вечером где-нибудь в углу зоны, да как заведем песни — блатные, под гитару, да старинные романсы. Эстонцы раз устроили свой концерт народных песен. И литературные вечера — памяти Шевченко, памяти Герцена. Кто-нибудь расскажет о писателе, другие читают стихи Шевченко на украинском языке, поэты — свои стихи, переводы на русский. Но все это, конечно, не только без ПВЧ, но и тайком от начальства, а то как раз в карцер угодили бы — ведь на таких вечерах каждый говорит, что думает, читает то, что хочет.”



“Я хочу рассказать о некоторых своих знакомых и друзьях, не делая между ними никакого различия, как это и было в жизни.

На семерке в аварийной бригаде вместе со мной работал Иосип Климкович — хороший, простой парень. Потом мы с ним вместе оказались на третьем в больнице и сошлись еще ближе. Он рассказал мне, за что сидит, за что получил свои двадцать пять лет.

В конце сороковых годов Иосип был еще совсем мальчишкой, жил в Станиславской области с матерью и сестрой. По всей Западной Украине тогда шла вооруженная партизанская война, и многие из крестьян-украинцев ушли в леса. В лесу у партизан был и дядя Иосипа — так, во всяком случае, говорили. И вот однажды, когда Иосип сидел в хате своего товарища, в село въехали грузовики, крытые брезентом, из них высыпали солдаты-автоматчики и стали окружать некоторые хаты. В окно было видно, как один из грузовиков остановился около хаты Климковичей и солдаты окружили ее. Иосип кинулся к двери: дома лежала больная мать. Но дед товарища схватил мальчишку и не пустил. Дед держал его и приговаривал: «Ты что, дурной, что ли, не видишь — в Сибирь повезут. Придешь — и тебя туда же». Он оттащил Иосипа от двери к окну: «Смотри, хлопец, и запоминай». Иосип прилип к стеклу. Он видел, как по их двору бегали автоматчики, заглядывали за дрова, в сарай — может, это его искали. Потом он увидел, как из хаты выгнали сестру и, заломив ей руки, бросили в машину, в кузов. Больная мать не могла идти, ее выволокли за руки — и тоже в машину. У нескольких других хат происходило то же самое. Иосип навсегда запомнил эту сцену, но больше всего врезалось ему в память лицо офицера, командовавшего операцией.

Потом Иосип узнал, что всех забранных привезли в райцентр и загнали в один сарай. Иосип бродил вокруг сарая, но подойти близко не решался: сарай охраняли солдаты. Говорили, что людям в сарае не давали ни есть, ни пить. Через несколько дней Иосип узнал, что мать умерла, а сестру вместе со всеми остальными увезли в Сибирь. Тогда он ушел из дому, но не в лес, не к партизанам, а в город. Достал себе пистолет (тогда это было нетрудно) и стал караулить того самого офицера. Несколько дней не мог он его разыскать. Люди говорили, что офицер уехал в другие села на подобные же операции. А потом Иосип все-таки подкараулил его, когда он выходил из комендатуры в сопровождении автоматчика. Иосип пошел за ними, убедился, что это тот офицер, который увозил его мать и сестру, подошел к нему вплотную и выстрелил в упор. Офицер упал, даже не вскрикнув. Солдат повернулся, вскинул автомат, но выстрелить не успел — Иосип застрелил и его.

Климковича судили как ОУНовца, за бандитизм, дали двадцать пять лет. Суд был закрытый. Это было в конце сороковых годов, и Иосип сидит до сих пор.”



“Там же, на семерке, на складе готовой продукции, работал один зэк-старик, тоже из Прибалтики. Я не знаю ни его фамилии, ни настоящего имени. Мы звали его Федей, так же, как и Матайтиса Володей, а Юсупова Колей. Федя тоже был двадцатипятилетник, как все так называемые националисты из Прибалтики и с Украины, осужденные в сороковые годы.”



“Попробовали действовать не кнутом, а пряником: стали создавать молодежные бригады: молодежные бараки. Надеялись, что так легче будет держать всех под контролем. Но вышло наоборот. Оказавшись вместе, молодые украинцы и литовцы, эстонцы и русские, рабочие и студенты легко нашли этот самый «общий язык».

Надзиратели жалуются:

— Ну и зэк пошел! Ты ему слово, он тебе два. Ты его матом, он тебя втрое дальше. Карцера не боятся!”



“В Мордовию свозят политических заключенных со всего Союза, из всех республик. Особенно много украинцев и прибалтов — литовцев, латышей, эстонцев. Мало того, что их привезли в Россию в лагерь — их даже на свиданиях с родными заставляют говорить по-русски, чтобы надзиратель мог понять. Но между собой эти заключенные, конечно, говорят на родном языке, поют свои песни, тайно устраивают вечера памяти своих поэтов и писателей.”



“Начальство раздражала не только дружба Даниэля с нами и Футманом. Его полюбили, пожалуй, все в лагере. Он невольно стал центром, вокруг которого объединялись разрозненные компании и землячества. То литовцы его в свой кружок зовут послушать песни, то ленинградская молодежь на чашку кофе, то украинцы почитать стихи.”



“О заместителе начальника режима на семерке Шведе мне рассказывал один зэк, который сидел в Мордовии с 1949 года, что этот Швед принимал участие в массовых расстрелах зэков на разводе. В те годы, бывало, выводили заключенных бендеровцев и «самостийников» в лес, якобы заготавливать дрова, и там расстреливали всю колонну под предлогом «массового организованного побега». Так уж и знали — если ведут на заготовку дров, то оттуда не вернешься. И зэки на разводе отказывались идти на работу в лес. Швед, тогда майор, подходил к отказчикам и стрелял в упор. Зэк, рассказавший мне об этом, сам это видел. Шведа уволили и разжаловали, но потом вернули на работу в лагерь, правда, не восстановив в звании.”



Ну и вот еще маленькая, но характерная деталь из книги Ларисы Богораз “Сны памяти” об упомянутой выше дружбе Юлия Даниэля с украинскими националистами:




Ой, и почему же украинцы так советскую власть не любят?…

Въезд в Горстрой

Маленький рассказ о большой флейте | Преображенское братство

https://psmb.ru/a/malien-kii-rasskaz-o-bol-shoi-flieitie.html

Маленький рассказ о большой флейте

30 марта 2017
О флейте, принадлежавшей музыкантам оркестра заключенных Норильлага и переданной в музей Преображенского братства, рассказывает священник Иоанн Привалов



Месяц назад меня попросили передать в музей Преображенского братства флейту конструкции Бема. Флейта как флейта. На таких играют профессиональные музыканты в оркестрах. Было видно, что флейту берегли, прикасались к ней с осторожностью. Изношен только футляр…

К флейте прилагалось мужское письмо – строгое и скупое, с заголовком «Маленький рассказ о большой флейте». Все письмо пронизано надеждой на то, что «этот инструмент останется символом памяти музыкантов, пострадавших от несправедливости».

Автор письма – Николай Петрович Попов – с 1957-го года музыкант, а с 1977-го по 1995-й годы – руководитель Норильского духового оркестра. Передаваемую флейту Николай Петрович называет «экзотическим инструментом, реликвией памяти, эстафетой», доставшейся от оркестра заключенных Норильлага. Руководителем и создателем духового оркестра в Норильлаге был Сергей Федорович Кайдан-Дешкин [1] – автор пионерского гимна «Взвейтесь кострами, синие ночи!». Сергей Федорович провел двадцать лет в лагерях и ссылках нашего севера. Именно в Норильлаге с ним случилось невероятное происшествие: «Однажды ночью Сергея Федоровича забрали с вещами и увезли в Норильск-2. Оттуда, как правило, никто не возвращался. Людей заставляли рыть для себя могилы, а следующая партия заключенных закапывала их и готовила могилы для себя. На следующий день должно было состояться важное мероприятие НКВД и срочно нужен был оркестр. Тут же вызвали старосту оркестра Виктора Еськова и предложили ему возглавить оркестр. Но все музыканты отказались играть без своего руководителя. Угрозы не помогли, и чтобы не сорвать мероприятие, ответственные лица были вынуждены вернуть Кайдана-Дешкина… Сергея Федоровича доставили к нам совершенно седым. Несмотря на то, что его предупредили под строжайшую расписку никому не говорить о Норильске-2, все подробности я узнал от него лично» [2].



Сергей Федорович Кайдан-Дешкин
Сергей Федорович Кайдан-Дешкин

Флейта, которую Николай Петрович передал Преображенскому братству, оказалась многомерным символом советской эпохи. Символом противостояния смерти и жизни, хаоса и гармонии, ада и лиры. Символом человеческой судьбы, проходящей через большие страдания: «Играть на скрипке людских рыданий, / На тайной флейте своих же болей, / И быть воздушным, как миг свиданий, / И нежным-нежным, как цвет магнолий» [3].

Флейта Норильлага, прошедшая через руки Николая Петровича, принесла нам теплоту дыхания, теплоту рук тех музыкантов, что играли на ней в условиях ГУЛага. Эта флейта помнит безымянных музыкантов, чье мужество спасло их руководителя от расстрела. Помнит флейта и самого Кайдана-Дешкина, взявшего в 1922-м году музыкальную цитату из оперы Шарля Гуно «Фауст» и переработавшего ее для пионерского гимна.

А теперь задумаемся о судьбах вещей и людей. Самое известное сочинение Кайдана-Дешкина было написано для горна, но память о гулаговской судьбе музыканта хранит флейта...



Памятник узникам Норильлага
Памятник узникам Норильлага

Николай Петрович, передавая флейту Преображенскому братству, называет ее реликвией, эстафетой, волшебным инструментом. Я могу это подтвердить: едва флейта вошла в мою судьбу, как меня охватила давно забытая волна теплоты, мягкости, добросердечности. В свете этой волны ожили забытые люди, вещи, слова. Ожило все. Ожил и я. Я долго искал имя этой волне, пока из далекой памяти не проступило забытое слово – доброта.

В самом конце ХIХ века Василий Осипович Ключевский произнес публичную лекцию с интересным названием – «Добрые люди Древней Руси». Заканчивалась лекция такими словами: «Из своей исторической дали они («добрые люди Древней Руси» – И.П.) не перестанут светить, подобно маякам среди ночной мглы, освещать нам путь, не нуждаясь в собственном свете. Завет их жизни таков: жить – значит любить ближнего, то есть помогать ему жить; больше ничего не значит жить и больше не для чего жить» [4].

«Добрый человек вечной Руси» – так мне хочется назвать Николая Петровича Попова. Что он сделал? Чем знаменит? Какая у него судьба? Родился в 1933-м году в Красноярске. С 11 лет остался один – отец погиб на фронте, маму арестовали «за недостачу». Ребенка определили в детский дом, где он возил воду на быках. Огромных усилий стоило заставить быков выйти из реки – «я и плакал, и просил их» – быки слушались... Через полгода бежал из детдома, прибился к воинской части, стал воспитанником оркестра. В 1956-м году переехал к маме в Норильск. Самое сильное впечатление от Норильска – «я видел колонны заключенных на улицах. Всегда с удивлением смотрел на охрану: она шла с винтовками наперевес, с собаками, а сзади пулемет на санках и сейф. Особенно строго охраняли колонны заключенных женщин». В июле 1957-го года вошел в Городской духовой оркестр. Оркестр играл всюду, куда направляли. Играли и в сорокаградусные морозы – «ни один музыкант не роптал по случаю сильного мороза». Было только одно исключение – «мы не выступали на увеселительных вечерах работников НКВД».

В Норильском духовом оркестре Николай Петрович трудился сорок лет. Он написал воспоминания, но они не о себе, а об оркестре, музыкантах, составах, репертуарах: «Каждый человек, даже самый маленький, несет в себе черты своей исторической эпохи… он имеет право, чтобы его помнили и уважали... Я просто обязан обо всем рассказать…» [5].



Справа второй – Николай Петрович Попов
Справа второй – Николай Петрович Попов

Судьбу Николая Петровича легкой назвать нельзя, но вся она пронизана, пропитана добротой. Откуда я это знаю? – От той доброты, которая вошла в мою жизнь с флейтой Норильлага.

Что такое доброта? – Это свет души, освещающий пространство вокруг человека. Это нежное, заботливое отношение к людям, ко всему живому. Это способность вносить в жизнь людей благо, радость, это умение помогать. Николай Петрович не сказал о себе ни одного яркого слова, но доброта его души напомнила забытую истину – рядом с нами живут добрые люди. Они рассеяны, рассыпаны, раскиданы по разным уголкам нашей земли – живут в разных сферах, заняты разным трудом, имеют разный возраст. Не видят друг друга, не знают друг о друге, но объединяет их глубокая вера в непобедимую и неискоренимую силу Добра. Это не наивная вера малышей, а вера тех, кто прошел испытания последнего столетия. Очень часто такие люди молчаливы, но в их молчании таится великая сила, которой они иногда обмениваются друг с другом: «Милый друг, иль ты не чуешь, / Что одно на целом свете – / Только то, что сердце сердцу / Говорит в немом привете?» [6].

Тонкая цепочка «случайностей» соединила 83-летнего музыканта из Красноярского края и Преображенское братство. Передавая флейту в Преображенское братство, Николай Петрович попросил, чтобы флейта жила, дышала, звучала, напоминала о тех, кто играл на ней в условиях «вечной мерзлоты».

20 февраля с.г. в Братском доме под Истрой состоялась передача флейты. Священник Георгий Кочетков, духовный попечитель Преображенского братства, принял флейту стоя, с благоговением… Оценив этот дар по достоинству, отец Георгий сказал: «Будем готовить тот день, когда зазвучит эта волшебная флейта – флейта неизвестного музыканта-заключенного…».

И мы верим, что этот день наступит.

Священник Иоанн Привалов

29 марта 2017 года


Передача флейты в музей Преображенского братства
Передача флейты в музей Преображенского братства

[1] Сергей Федорович Кайдан-Дешкин (1901‑1972).

[2] Из воспоминаний Виталия Бабичева.

[3] Бальмонт К.Д. Играть.

[4] Ключевский В.О. Добрые люди Древней Руси.

[5] Попов Н.П.: «Не было ни одного случая, чтобы из-за низкой температуры отменили демонстрацию или проводили ее без духового оркестра».

[6] Соловьев В.С. «Милый друг, иль ты не видишь…»

Въезд в Горстрой

Борис ВЕРШИНИН

Полюс верности 11
 

Хорошее чувство, что родной город с вдохновением мчит к своему юбилею, пришло на творческом вечере Бориса ВЕРШИНИНА. Самого известного и любимого норильского композитора — так о нем говорят наши старожилы.
 

 

 

Полюс верности
 

Сколько песен сочинил за полвека своего творчества — и сам композитор точно не знает. Но уже за его бесценный хит «Норильские сны» — «Доброй вам ночи, мои норильчане», созданный в 1963 году на стихи Юрия Медведева, нашему замечательному мелодисту можно было присвоить звание почетного гражданина города. Но и без высоких регалий его творчество продолжает вдохновлять всех, кому по–настоящему дорог наш город. Борис Вершинин, норильчанин с 1944 года, сумел в своей музыке признаться в лучших чувствах к данному ему судьбой Северу. И оживил своим талантом в наших сердцах те драгоценные вибрации, которые сигнализируют и многие годы спустя: «Ты не одинок в этих трудных краях, здесь рождается особое братство — мужественных и нежных... а город, в котором тебе суждено жить и трудиться, сделает тебя счастливым, если сможешь найти силы жить по законам правды и благородства».

 

Но все же в этом мае у многих были сомнения — соберет ли композитор Вершинин зал, вернувшись в родной город 12 лет спустя после отъезда с семьей в Москву. За эти годы он написал много новой музыки и песен, издал интереснейшую книгу воспоминаний о Норильске «Реминисценции», главы из которой несколько лет назад первой опубликовала «Заполярная правда». А еще записал двойной альбом «Вдохновение». Вершинину было с чем вернуться. А организовать большой творческий вечер помогли отнюдь не чиновники, а небезразличные люди, которые понимают, что значит личность Вершинина для Норильска, а наш уникальный город — для этого многогранного человека.

 

 

Полюс верности
Сергей Тихонин, Евгений Шкарупа, Александр Нагорный, Борис Вершинин
 

Борис Вершинин, без сомнения, истинный хранитель нашей истории, и не только в песнях. За одну ночь прочла его «Реминисценции», герои которой — удивительные норильчане, с которыми дружила известная семья изобретателей и музыкантов Вершининых. В сентябре этого года исполняется столетие со дня рождения отца композитора — Александра Александровича Вершинина, инженерным талантом которого создавалась система водоснабжения в Норильске. И первым делом, когда сын этой весной прилетел в Норильск, то пришел на норильское кладбище — поклониться своим родителям, получить их невидимое благословение.

 

 

Полюс верности
С внуком, дочерью (справа) и журналистом «Заполярки»
 

Накануне творческого вечера мы побывали с Борисом Александровичем и в Музее истории НПР — и он сразу на фотоколлаже в фойе показал на директора комбината Зверева:

 

— Когда я был мальчишкой, Зверев присылал за мной единственную в городе «Победу», в–о–он она сверху на фото, чтобы я играл на аккордеоне в зоне для зэка — была для заключенных такая форма поощрения. Очень я сперва боялся. Но мои слушатели так радовались, бросали мне на сцену самодельные игрушки, что страх отступал, и теперь я вспоминаю эти концерты как самые необыкновенные моменты моей жизни.

 

На большом концерте в городском Центре культуры маэстро исключил из программы песню на стихи Михаила Танича «Берегите мой сон, вертухаи», напоминающую о временах Норильлага. Решил, что в трехчасовом концерте из двух отделений было «и так всего предостаточно». Но публика, которая дружно заполнила зал, готова была слушать и до утра. Коренная норильчанка, я узнавала многих старожилов среди зрителей и участников концерта. С певцом Александром Нагорным училась в 10–й школе, он уже тогда пленял своим пением девичьи сердца.

 

Рядом со мной сидели дочь и свояченица поэта Юрия Бариева, на его стихи композитор написал свою «Белую ночь»... Пригласили на концерт и дочь покинувшей белый свет норильской поэтессы Алевтины Щербаковой, которая продолжала сочинять для композитора и на пороге своей вечности. Звучали песни на стихи наших авторов — Галины Летягиной, Леонида Виноградского, Эдуарда Нонина, с которым Борис Вершинин был особенно дружен.

 

 

Полюс верности
Очередь за автографом
 

Норильчан явно заинтересовали «московские» песни мэтра из его нового альбома «Вдохновение», который он недавно записал с нашими исполнителями Евгением Шкарупой и Викторией Сацевич. Первое отделение украсило и выступление 11–летнего внука композитора Даниила Вершинина, который прилетел с мамой Ириной из Москвы, чтобы поддержать деда и исполнить пьесу «Смирение» своего любимого композитора Грига. Завел публику и молодой виртуозный гитарист, студент колледжа искусств Артем Шумилейко, с которым композитор познакомился, когда побывал на выступлении победителей конкурса «Надежды Норильска». Но все же мы больше всего ждали встречи с песнями, которые давно стали достоянием нашей норильской души, — «Серенадой» («Сердцем лови песни любви...»), «Влюбленным аккордеонистом», «Голубыми озерами» и «Не прощаясь, говорю «пока...». А на песне, которая создана на стихи Никиты Коваленко «Улетаю, но любимым быть желаю навсегда моим покинутым двором» за кулисами особенно разволновался ведущий вечера «коренной» Сергей Тихонин. Наш «Человек «Полчаса Ретро», как зовут его норильчане, собирается уезжать на материк. И надо особо поблагодарить Вершинина за то, что он пригласил этого редкого знатока вести свой концерт после нескольких лет забвения, которые связаны со многими печальными событиями в жизни Сергея Тихонина. Кстати, почти полвека назад, мальчишкой, ему довелось выходить на одну сцену с уже знаменитым молодым Вершининым.

 

На финальной песне «Полюс верности», которую Борис Александрович пел вместе с друзьями–музыкантами, зал поднялся — так уж всех переполняло возвращенное талантом Вершинина чувство единой норильской семьи.

 

Только благодаря настоящей дружбе и состоялся концерт. Отлично сработала команда городского Центра культуры, которая поддержала истинный норильский проект и создала современную сценографию с видами Норильска, обеспечила отличным звуком и светом.

 
* * *

 

Борис Александрович Вершинин, который с друзьями и коллегами устроил неповторимое торжество для родных норильчан, 28 июня отметит свое 75–летие. А в июле он по приглашению администрации Норильска прилетит отметить вместе с нами 60–летие Норильска. Обещает «Заполярке», которая с удовольствием стала информационным спонсором его творческого вечера, провести экскурсию по старому Норильску. За нами — отчет перед читателями.

 

Ирина ДАНИЛЕНКО

 

Фото автора

Смотреть ссылку

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru

Въезд в Горстрой

«Иностранные шпионы» и «жены декабриста»

Originally posted by kaydan_deshkin at «Иностранные шпионы» и «жены декабриста»


...Помню, я проснулась, когда дед уже ушел. На полу у кровати лежал большой красно-синий мяч, а к нему был прислонен конверт. Что там? Я распечатала конверт. Рубль! Юбилейный, с Лениным! Сумасшедшее богатство. Как недавно и давно это было…
Мама деда не очень любила, но всегда принимала. Он любил сидеть на кухне в пионерском галстуке и что-то писать. Много позже я узнала его историю.
Мой дед по материнской линии, Сергей Кайдан-Дешкин, был человеком красивым, талантливым и ужасно легкомысленным. Родился в Вильнюсе, тогдашнем Вильно. Учился в Гнесинском училище и был любимцем Елены Фабиановны Гнесиной, рано прославился, написав гимн пионеров «Взвейтесь кострами, синие ночи», но потом был осужден на десять лет по ложному доносу. Срок отбывал в Вятлаге, потом переведен в Норильлаг, где руководил оркестром. В 1940 году был освобожден, а в 1956 году, в год моего рождения, – реабилитирован. О лагерном периоде его жизни написал вятский краевед, историк А.Л. Рашковский: «В одну из ночей в барак, где спали заключенные, пришел охранник, поднял Кайдан-Дешкина с нар и с вещами увел с собой. Опытные лагерники определили, что Сергея Федоровича отправили во второе отделение Норильлага, откуда назад дороги не было: всех находившихся там заключенных расстреливали. Было это перед праздником. Наследующий день для проведения важного мероприятия потребовался оркестр. Музыканты оркестра наотрез отказались играть без руководителя. Уговоры и угрозы не помогли. В конце концов лагерное начальство согласилось с требованием музыкантов и вернуло Кайданешкина в оркестр. Вернулся он седым...».
И еще одна история. Сергей Федорович с оркестром приветствовал в порту новый этап. Среди прибывших он увидел брата Георгия. Удалось поговорить. Они грустно пошутили:
– Здравствуй! Ты какой шпион?
– Польский.
– А я – английский.
Позднее Сергей Федорович узнал, что другой его брат – Леонид – был расстрелян в 1938 году. До того, как деда посадили, он оставил свою семью. Его бывшая жена Олеся Кайдан и его вечная любовь Леля Вержболович слали ему нотную бумагу и теплую одежду. Он выжил во многом благодаря им. Жены декабриста в эпоху красного террора. Леля сохранила его письма к ней – четыре большие папки, трогательная и трагическая история. Олеся отрывала от семьи самое необходимое, чтобы послать хоть что-то мужу в лагерь. Она простила ему и измену, и перенесенные невзгоды. А вот моя мама не смогла простить того, что бабушка надорвалась на нескольких работах и умерла, не дожив до сорока.
После лагерей дед немало поездил по стране: Сибирь, Тува, наконец, Великие Луки. В Москву он так и не вернулся. Приезжал, когда звали пионеры, и ужасно этим гордился.
Его брат Георгий был известным эсперантистом – специалистом по эсперанто. Этот искусственный язык был призван объединить людей всего мира, однако в 30-е было решено, что объединять мир опасно, и все эсперантисты оказались за решеткой. Георгий получил восемь лет. Стихи его печальны в предчувствии будущего: «Я клоун в жaлком балагане, Кривляюсь, прыгаю за грош. Вся жизнь моя прошла в тумане, Вся жизнь моя – обман и ложь».
http://www.krestyanka.ru/archive/year2008/jul-avg/jul-avg_23.html


 


Въезд в Горстрой

Статистика смертей...


 Источник: http://www.memorial.krsk.ru/memuar/Kasabova/04/Dzubenko.htm

Нина Дзюбенко


Нас как бы нет, и все же мы – повсюду:
И в насыпях, и в рельсах, и в мостах.
Возводится строительное чудо
На поглощенных тундрою костях.
Текут людей сосчитанных потоки,
Ворота запирают на засов…
О, век двадцатый, век ты мой жестокий!
Где милость к падшим? Где свободы зов?
Л.Шершевский,
узник Норильлага

Статистика смертей...

В анналах норильской истории день 1 сентября никак не отмечен. А ведь это день, когда горно-металлургический комбинат по приказу министра цветной металлургии перешел на вольнонаемную силу. Таким образом, можно очертить временные рамки существования Норильлага: 1 июля 1935 – 1 сентября 1956 года. История трагического двадцатилетия «империи зла» вряд ли когда-нибудь будет написана. В уже накопленном «первоначальном капитале» данных есть документальные источники, но в основном это воспоминания.

А есть еще и статистика. Например, смертей. В норильском городском загсе хранятся книги, в которых регистрировалась смерть жителей Норильска еще в бытность его поселком.

В загсе выяснилось, что в Норильске смерть начали регистрировать с 1940 года, причем в списки этой службы заключенные не попадали. Но в этих книгах регистрации имеются сведения об умерших детях, рожденных матерями, находившимися в заключении. Можно получить сравнительные цифры о детской смертности у вольнонаемных и заключенных.

Несколько раз мне попадались записи актов о смерти, заполненных одновременно на несколько человек. Удостоверяли факты смерти акты, поступавшие из НКВД, датированные одним днем и пронумерованные по порядку. Такие документы резко отличались от всех остальных: в них не заполнялись графы о роде и месте работы и проживания, а причины смерти указывались разные, хотя и чисто медицинского характера. Все это наводит на предположение о том, что в лагере проводились какие-то, скажем так, акции, в результате которых гибли люди, а причину гибели старались скрыть.

Листая книги регистрации военной поры, поражаешься, как много было среди умерших китайцев, как будто Таймыр и Китай имели общую границу. По профессии большинство из них были прачками. Из воспоминаний медицинских работников известно, что китайцы при дефиците моющих средств умудрялись очень качественно стирать. Позже они были насильственно вывезены из Норильска.

Если у заключенного заканчивался срок и он по разным причинам (политических просто задерживали «вплоть до особого распоряжения») оставался работать на комбинате, то вольный уже попадал в записи актов гражданского состояния. Смерть настигала недавних узников иногда через несколько часов после освобождения: есть одна такая запись — через три часа...

Конечно, посчитать, сколько было невинных в норильских «каторжных норах», очень трудно еще и потому, что государственный терроризм был очень жесток (через лагерь прошло много людей) и, как пишет А.И.Солженицын, насилие всегда сопровождалось ложью. Один, теперь уже ставший хрестоматийным, пример: приговор «10 лет без права переписки» означал расстрел. Но этой наглой и циничной неправдой принято было утешать родственников. Затем еще много лет органы прокуратуры и другие госучреждения множили эту ложь, выписывая документы о смерти заключенных, где в графе «причина смерти» — если это был расстрел — просто ставили прочерк, как, например, в свидетельстве Виктора (Викторина) Ивановича Павловского.

Из письма его сына, Евгения Викторовича:

«Отец родился в семье священника, окончил в Иркутске духовную семинарию и госуниверситет. 10 лет посвятил богослужению в Баяндае и Тутуре. Как священник отец был против запрещения религии, против закрытия церквей, о чем говорил в своих проповедях прихожанам. Это и послужило причиной для его ареста и осуждения «тройкой» ОГПУ по Восточно-Сибирскому краю от 21 мая 1932 года к 10 годам лишения свободы.

В 1936 году мы с матерью и младшим братом были на свидании с отцом в Сиблаге. Отец нам говорил, что отбывает срок заключения за веру в Бога, за религиозность — то есть за свои убеждения. «Перед Родиной, перед Советской властью моей вины нет никакой», — говорил он.

Вторично он был осужден якобы за террористические... высказывания. За колючей проволокой в застенках заполярного Норильлага он проповедовал гуманизм и непротивление злу насилием — главную заповедь христианства. Проповедовать одновременно терроризм он не мог».

По постановлению «тройки» НКВД по Красноярскому краю от 27 сентября 1937 года Викторин Иванович Павловский, 1886 года рождения, расстрелян в Норильлаге 4 марта 1938 года. Реабилитирован через 50 лет.

Подтверждением существования норильской детской трудколонии служит найденная в загсе исследователем М.Я.Важновым запись акта о смерти Якова Филипповича Якименко, работавшего в ней поваром. Хоть и трудно, но все же можно попытаться представить, каково же было в заключении детям, если даже повар их умер.

В январе 1989 года был принят указ Президиума Верховного Совета СССР «О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место в период 30-40-х и начала 50-х годов». Для выполнения этого указа в стране были созданы комиссии из числа работников «невидимого фронта» по пересмотру архивных уголовных дел. О результатах работы такой комиссии в Красноярском крае сообщила газета «Красноярский рабочий«. «В течение января-ноября 1989 года отменены решения внесудебных органов по 4648 архивным уголовным делам и реабилитировано 7696 граждан. По 50 делам 402 человекам в реабилитации отказано» (процентное соотношение — 95:5).

В результате работы этой комиссии управление КГБ по Красноярскому краю направляло для регистрации извещения о смерти осужденных «тройкой» УНКВД туда, где эта смерть случилась. И только с мая 1989 года в документах приговоренных к высшей мере наказания стали писать: расстрелян. Вот запись одного такого акта о смерти № 31 от 6 июля 1989 года: «Найденко Андрей Евлампиевич, русский, родился в городе Томске в 1903 году. Находился в заключении в Норильлаге. По постановлению «тройки» УНКВД по Красноярскому краю от 27.09.37 г. был расстрелян в Норильске 20 октября 1937 года. Документ, подтверждающий факт смерти, — извещение УКГБ по Красноярскому краю от 14 июня 1989 г. № 18/017046».

По одному только постановлению УНКВД от 27 сентября 1937 года в Норильске были расстреляны 48 человек, по постановлению от 31 октября того же года расстреляны 18 октября 13 человек.

Тюремщикам мало было арестовать, пытать, отправлять этапом в Норильлаг невинных. Попавшие в лагеря «на исправление трудом» могли оказаться в списках обреченных на смерть. Так, 4 марта 1938 года в Норильске были расстреляны 25 человек, а всего, по данным на середину ноября 1989 года, — 112 человек. Аналогичные «акции» производили с заключенными не только в Норильске, но и в Красноярске, где были расстреляны, например, Иосиф Захарович Брин, Владимир Кранидович Померанцев, Вячеслав Ясодзевич Таксучи-Ветошнеков, а в Дудинке — Василий Андреевич Свинцов, Евстафий Степанович Мартынюк и Владимир Сергеевич Антонов. А вот места расстрелов Николая Александровича Потехина и Адама Васильевича Кирея в этих свидетельствах не указаны. Все эти люди были з/к Норильлага. И ничего о них узнать уже больше нельзя. Из 112 человек в Норильском музее были ранее известны только имена Д.В.Крупского и П.П.Диркса.

География мест рождения жертв репрессий свидетельствует о поистине вселенском масштабе деятельности «вождей мирового пролетариата»: Польша, Финляндия, Германия, Югославия, Корея, не говоря уже об СССР. Следует отметить такую деталь: среди репрессированных ранее никогда не встречались уроженцы Таймыра, а в этих «скорбных листах» оказался один человек, родившийся в Дудинке, — 27-летний Алексей Савельевич Дубовский.

За что заключенный Норильлага мог быть подвергнут новому наказанию? Об этом можно прочитать в письме того же Е.В.Павловского, сына расстрелянного священника, который с 1928 по 1957 год работал сначала помощником прокурора, а затем, заместителем прокурора.

«Если за бытовые преступления лагерный суд выносил обоснованные обвинительные приговоры, то этого нельзя было сказать в отношении осужденных за «контрреволюционные» преступления, подпадающие под статью 58 УК РСФСР. Помню, по этой статье был предан суду литовец Матусонис Ионас сын Иозо за то, что, отбывая наказание в 5-м отделении Норильлага, 31 августа 1948 года во время передачи по радио о похоронах А.А.Жданова, в хлеборезке, когда раздавал пайки хлеба заключенным, стоящим в очереди, сказал: «Выключите эту заразу!» И репродуктор был выключен.

Суд вынес Матусонису приговор — 10 лет лишения свободы. Осужденный написал кассационную жалобу, которую рассмотрела судебная коллегия по делам лагерных судов Верховного суда СССР и приговор оставила в силе». (Матусонис репрессирован в июне 1941-го в звании капитана, прибыл в Норильск в августе того же года).

Где в Норильске были места расстрелов? По воспоминаниям Ивана Яковлевича Бузмакова, норильчанина с 1936 года, работавшего взрывником и участвовавшего в подготовке котлована для братской могилы, — в полутора-двух километрах от нынешнего хлорно-кобальтового цеха, вдоль горы Двугорбой. Вот что писал Федор Калинникович Бортников, норильчанин с 1941 года:

«По очень скудным, обусловленным подпиской о неразглашении, данным, в то страшное время в Норильске происходили казни людей в штольне, находившейся в так называемом Норильске-2, в восточной части норильских гор. А происходило это примерно по такой схеме: обреченных заводили в указанную штольню, расстреливали, а следующие обреченные извлекали трупы из штольни, обливали их горючим, железные бочки из-под которого долго еще валялись на площади перед штольней, сжигали, а затем самих их расстреливали».

Норильск-2. Фото Владимира Камышева, в те годы фотокорреспондента городской газеты "Заполярная правда", сделано летом 1991 г.02Норильск-2. Фото Владимира Камышева, в те годы фотокорреспондента городской газеты "Заполярная правда", сделано летом 1991 г.02

  
Норильск-2. Фото Владимира Камышева, в те годы фотокорреспондента городской газеты "Заполярная правда", сделано летом 1991 г.02

Подтверждает эти свидетельства и Й.Лендел, венгр, который был в Норильске-2. По документам известно, что в 1940 году в Норильске-2 был организован сангородок для заключенных-инвалидов, так называемая «слабкоманда». Сделано это было по приказу А.Завенягина. Но совсем не в санаторий попадали заключенные-инвалиды. В сангородок отправляли инвалидов для более рационального их использования: они там делали канцелярские принадлежности.


Норильск-2. В 1991 году летом здесь побывали вместе с норильскими
 журналистами прибалты - их немало лежит в заполярной
 мерзлоте. В центре группы - бывший з/к Норильлага Юрис Поповс

Ни один лагерь не существовал без штрафных изоляторов (ШИЗО), карцеров, бараков усиленного режима (БУР), куда помещались нарушители лагерной дисциплины. Впервые ШИЗО упоминается в приказе № 17 первого начальника Норильскстроя В.З.Матвеева от 21 августа 1935 года. Перечисление мер об укреплении дисциплины заканчивается следующим призывом: «Норильлаговцы должны закрепить и умножить мировую славу строителей Беломоро-Балтийского канала». Несмотря на этот призыв, В.З.Матвеев еще поддерживал в лагере эдакую «вольницу»: отсутствовало управление лагеря, в нем не было создано твердых подразделений, ограждений, должного режима...

17 октября 1938 года А.П.Завенягин подписал приказ № 409:

«...п.8. Заместителю начальника Норильлага Лейтенанту Государственной Безопасности тов.Алексеенко в 5-тидневный срок закончить оборудование барака усиленного режима вне лагерной зоны.

П.9. Моему заместителю тов.Бусыгину в 2-х дневный срок закончить постройку карцера вне лагерной зоны.

П.10. Начальникам цехов и их заместителям по лагерю, привлекая к этой работе прорабов и десятников, всех уклоняющихся от работы лодырей и саботажников, ежедневно по окончании смены направлять в распоряжение коменданта барака усиленного режима.

П.11. Комендантом барака усиленного режима назначить тов.Муканд Г.

П.12. Питание в бараке усиленного режима ограничить штрафным пайком с выдачей хлеба 300 г и обязательным выводом всех людей на работу под конвоем.

П.13. Возвращение из барака усиленного режима на прежнее место работы допускать не ранее как после 5-ти дней первого раза и последующие после 10 дней выполнения производственных норм на 100%...

П.15. Наиболее упорствующих в отказе от работы заключать в карцер с принудительным выводом на работу по очистке территории лагеря...»

ШИЗО существовал на Амбарке, а потом, когда через Амбарку прошла железная дорога, ШИЗО перенесли на Коларгон. Начальник лагеря мог определить туда заключенного на срок до 6 месяцев. Дольше на штрафном пайке, видимо, не могли протянуть — «отправлялись под Шмидтиху», на известное в Норильске кладбище. О Коларгоне, как о месте, куда пригоняли смертников, вспоминает, в частности, А.Мильчаков, видный деятель комсомола, попавший туда в 1939 году в числе двадцати, по его словам, спасенных Завенягиным.

Здание штрафного изолятора на Коларгоне использовалось по прямому назначению до 1982 года. Мне пришлось побывать там на экскурсии в начале 90-х. Стены камер, в большинстве которых почему-то не было отопления, были сделаны «под шубу», двери изнутри были обиты листовым железом, обработанным предварительно в виде терки. Стучать в такую дверь было невозможно...

Норильск стоит на костях человеческих, на костях людей, которые его строили. Многие были расстреляны, но еще больше умерли сами от голода и холода, от невыносимых условий жизни и работы.

Дудинка времен Норильлага

Где начинался Норильский лагерь — одно из самых известных учреждений ГУЛАГа? Не там, где было его управление, и не там, где он имел свои морские и речные ворота, а намного выше по Енисею, под Красноярском. Там располагалось восьмое отделение Норильлага — пристань Злобино. И эта пристань, и транзитный лагерь около нее были пунктами, откуда отправлялась по реке трюмным грузом рабсила к великим стройкам «социализма».

И если вод Енисея к северу становилось все больше, то рабсилы, наоборот, все меньше, и в четвертом лаготделении Норильского ИТЛ — Дудинке не все выжившие в этапе большого пути могли пройти по трапу.

Через этот маленький поселок переправлялись большие партии заключенных не только в Норильск, но и на север Таймыра, а также, как об этом стало известно недавно, на Новую Землю и Землю Франца-Иосифа.

В системе Норильлага Дудинка выполняла много функций: речной порт, железнодорожная станция, аэропорт, склад, распределительный пункт заключенных.

А дальше им предстояла дорога «встречь солнцу» пешком или на платформах узкоколейки туда, где природа приготовила несметные подземные богатства, а администрация лагеря и комбината — труд: исправительный, каторжный, штрафной.

Из документов, поступивших в Норильский и Дудинский загсы из управления КГБ по Красноярскому краю, стали известны имена расстрелянных в результате деятельности внесудебных органов в 1937-1938 годах.

И если норильские материалы называют только заключенных, то дудинские свидетельствуют: репрессиям подвергались и другие граждане.
Любезные сотрудницы Дудинского загса помогли назвать их имена.

Запись акта о смерти № 44 от 28 ноября 1989 года в Дудинском загсе: Игнатий Степанович Долгозвяго, украинец, родился в 1902 году в Дудинке, работал бухгалтером в Дудинском рыбучастке. По постановлению «тройки» УНКВД по Красноярскому краю от 14 апреля 1938 года расстрелян в Дудинке 9 мая 1938 года, что подтверждено извещением УКГБ по Красноярскому краю № 21/011627 от 15 сентября 1989 года.

Вместе с ним в тот день были расстреляны еще девять человек.

Дотянулись «ежовые рукавицы» в те годы и до Таймыра, у народностей, его населяющих, тоже нашлись «враги». Назову их.

Два якута: Павел Гаврилович Катыгинский и Павел Павлович Войлошников, оба из Авамского района.

Семь эвенков: Яков Александрович Анциферов, Изосим Николаевич Большаков, Роман Родионович Верещагин, Лазарь Константинович Перепрыгин — из Авамского района; Василий Павлович Пантагирский и Федор Васильевич Чемпагирский — со станка Хантайка и Григорий Иванович Безруких.

Один тунгус — Григорий Афанасьевич Доброхотов со ст.Часовня.
Шесть саха, из них трое Лаптуковых, двое из них со ст.Введенск Дудинского района, видимо родственники: Филимон Николаевич и Платон Филимонович, 1889 и 1890 годов рождения, Константин Егорович Сидельников, Константин Васильевич Хвостов и Василий Егорович Яроцкий — все из Дудинского района.

Два долганина, оба Асеновы — Петр Васильевич, Антон Константинович, оба со станка Авам...

Все эти люди добывали пропитание себе и своим семьям охотой и оленеводством. Социалистические обязательства с конца второй сталинской пятилетки перевыполняли уже без них — все они по постановлениям «тройки» УНКВД по Красноярскому краю были расстреляны в Дудинке в 1937-1938 годах. Только Г.И.Безруких работал председателем Заулчинского кочевого Совета Авамского района. Родился в 1880 году на ст.Никольское и перед арестом жил на Самоедской Речке. Это пока все, что о нем известно.

Всего в Дудинке в 1937-1938 годах, по известным данным, был расстрелян 61 человек. В основном это были сосланные.

А где-то в других районах страны такие заключенные, переселенные, «лишенцы» добывали свинцовую руду, отливали пули... Выпущенные в Норильлаге и иных лагах тогда, они «летят» и находят себе жертвы до сих пор. В сентябре прошлого года в г.Грозном умерла Пелагея Савельевна Дубовская, так и не дождавшись свидетельства о смерти своего брата, Алексея Дубовского, родившегося в Дудинке, находившегося в заключении в Норильлаге и расстрелянного в Норильске...

Вот что написал в норильский «Мемориал», который собирает сведения о репрессированных, бывший заключенный Норильлага Н.Н.Ермолаев из Алма-Аты: «В зиму 1936/37 года в Норильск прилетел самолет и забрал Лапотникова, бывшего до ареста главным энергетиком Ижорского завода».
Глеб Васильевич Лапотников родился в 1902 году в г.Кашине Тверской губернии, был заключенным Норильлага первого призыва. Он успел побывать в Пясинской экспедиции тридцать шестого года, поработать старшим инженером. В приказе № 33 от 1 февраля того же года начальника Норильстроя и лагеря НКВД В.З.Матвеева говорится о сверхударных зачетах за проведение предупредительного ремонта на электростанции Лапотниковым: «...работа показала образцы сознательности и честного отношения к труду со стороны работников эл. станции Норильск-1... план ремонта перевыполнен и дал отличные результаты».

И вот теперь запись в Дудинском загсе объяснила нам, почему больше о нем никто ничего не слышал: Глеб Васильевич 8 октября 1937 года был расстрелян.

Не такие кадры, как Лапотников, владевшие немецким и английским, «решали все» в те годы, а иногда и в эти... Может быть, поэтому мы так мучительно перестраиваемся?

Таким образом, прибавим многоголовой гидре Дудинки периода Норильлага еще одну голову — расстрельную да не забудем об этом и сегодня, и во веки веков.

Лагерь под названием «Рыбак»

В 1990 году, когда я работала в Норильском музее, там я разговаривала с господином Новаком. По национальности он чех, но проживал в Бонне. По специальности Новак был орнитологом и входил в группу сотрудников института природных ландшафтов и экологии, которые работали на полуострове два последних года.

Господин Новак объяснил мне свой интерес как орнитолог к побережью Таймыра: «Птицы, гнездящиеся у вас, прилетают на зиму в Европу. И ученые заметили, что некоторые из них изменили в пятидесятые годы свой рацион питания из-за того, что здесь, на полуострове, питались человеческими трупами». Честно говоря, в это не верилось. Тогда я сразу вспомнила расхожий «совковый» комментарий: клевещут. Даже до птичек добрались... Но ведь массовых захоронений на Нордвике не было. Иногда умерших хоронили в акватории северных морей. Было птицам чем питаться.

На картах советских концлагерей, которые хранятся у меня, есть упоминание о таймырском лагере «Рыбак» с пометкой «Местонахождение неизвестно». Поэтому трудно переоценить подарок, сделанный ученым-орнитологом из Германии, который через год прислал географические карты на русском и немецком языках (у нас до сих пор никаких нет). И на обеих картах были нанесены координаты этого таинственного лагеря. Он находился на полуострове Челюскин. По нему протекает река Нижняя Таймыра, в которую впадает река Ленинградская, а в нее в свою очередь — речка Широкая. Вот на ней-то и был поставлен кружок. На фотографиях остатков лагеря были видны мотки «колючки», ряды бараков, сломанные детали самолетов, копры и вышки, пакетик махорки, датированный 1948 годом, охрана от бараков отделялась двумя рядами колючей проволоки. Есть сведения, что урановая руда добывалась здесь силами безымянных узников.


Лагерь "Рыбак" располагался севернее Норильлага
- до сих пор о нем мало что известно

Неизвестно, в чьем подчинении был этот объект. Может быть, Министерства среднего машиностроения, в сферу интересов которого входили все «урановые дела». Мы знаем, что в этом министерстве работал в то время А.Завенягин. Эта страница его биографии не написана.

А в районе лагеря «Рыбак» и топонимика советская: кроме реки Ленинградская есть еще один пункт — Ждановский.

Письмо бывшего з/к Виталия Бабичева

Закончу материал воспоминаниями, от которых у читающего их всегда будет больно сжиматься сердце. Виталий Николаевич Бабичев прислал свое письмо в Норильский музей. Он написал его под впечатлением газетных статей о судьбах узников сталинских лагерей, которых в отличие от дня сегодняшнего много было опубликовано при М.С.Горбачеве. Привожу это письмо полностью.

Прочитал в газете «Известия» от 8 сентября 1988 года статью «Памяти узников Норильлага». Как бывший узник, хотел бы поведать о некоторых фактах, уже можно сказать, истории Норильлага, НКВД сталинского периода.

Пару слов о себе. По замыслу Серго Орджоникидзе на железнодорожном узле Верховцево строилась механизированная сортировочная горка, на которой производилась сортировка вагонов с криворожской рудой и составов готовой шихты для металлургических заводов. Это давало возможность отказаться от 28 складов руды на каждом заводе, то есть работать по технологии «рудник — железнодорожный состав — домна». Стройка считалась важной, и поэтому курировал ее сам Серго. Я был парторгом ЦК ВКП(б). На похоронах Серго был в составе днепропетровских большевиков. Эти и другие причины явились основанием для моей репрессии в 37 году как врага народа.

Начались кошмарные 18 лет тюремных застенков, политизоляторов, централов, этапов, лагерей и ссылок.

В 1939 году из Елецкого политизолятора нас, измученных сталинским режимом, цингой и дистрофией, привезли в Красноярскую пересыльную тюрьму. Там погрузили на деревянные баржи, оборудованные восьмиярусными нарами, и на буксире колесного парохода «Мария Ульянова» вслед за ледоходом повезли по Енисею в Дудинку. Этот этап длился два месяца. Кормили «затирухой» — сырая вода из Енисея, соль и мука. Вся порция состояла из трех черпаков на душу. Вместо посуды каждый получал свой черпак кто во что: в ботинок, фуражку, шапку, рукав или полу пиджака. Не получил — подыхай. Алюминиевые ложки отобрали, а деревянных не дали. Поэтому есть приходилось по-собачьи — вылизывать содержимое языком. Воды, кипятка и хлеба не давали.

В барже было 600 з/к. На каждом этаже нар для оправки стояла большая деревянная бочка, которую раз в сутки подавали через люк на палубу и выливали за борт. Так как бочки были без ручек, то часто соскальзывали из рук ослабевших людей, опрокидывались на нары, постели, на людей. На наших глазах они умирали от отсутствия воздуха, воды, человеческой пищи и от антисанитарии. Трупы умерших не выдавали на палубу конвою до терпимого разложения. Это позволяло получать на усопших три лишних черпака «затирухи» в сутки. За два месяца только наша баржа потеряла более 150 человек.

По прибытии в Дудинку мало кто по трапам через льдины мог выйти на берег — в основном нас выносили и клали на землю вечной мерзлоты Таймыра. Так к цинге и дистрофии добавляли еще и воспаление легких. И снова потери среди живых «трупов». Оставшихся в живых через две недели погрузили на открытые платформы узкоколейной железной дороги, и паровой маломощной тягой 100 км пути до Норильска мы преодолели за двое суток. В дорогу каждому дали по два куска соленой трески и по две пайки хлеба.

И в этом этапе не обошлось без потерь, так как всему этому способствовал освежающий порывистый таймырский ветер, очень холодный, дувший на истощенных и полураздетых людей. Оставшиеся в живых и доехавшие до Норильска запомнили его на всю оставшуюся жизнь. Очень хочется, чтобы об этих этапах сталинского произвола знало новое поколение людей. Норильск запомнился мне своим Нулевым пикетом, рудником Морозова, шахтами Шмидтихи, зонами палаток шестого и второго лаготделений, бревенчатым домиком легендарного геолога Урванцева, добротным двухэтажным домом НКВД и т.д.

По воле судьбы я попал на работу в шахту «Шмидтиха» (шестое лаготделение). Сначала мы жили в палатках и строили себе из досок бараки. Бараки отапливались «буржуйками», сделанными из железных бочек. Воду добывали из снега. За баландой ходили в барак-кухню, первое время — по канатам, так как из-за частых метелей без канатов можно было пойти и не вернуться. Уборных не было — оправлялись на открытом воздухе. В лагере нас обмундировали. Выдали телогрейки, ватные штаны, бушлаты, валенки, шапки и рукавицы. Спали в полном обмундировании, промокшую одежду сушили на себе. Утром просыпались и отрывали примерзшие к нарам бушлаты и шапки. На работу нас погнали в первую очередь строить тюрьму для себя, а «вольнягам» — дома и коттеджи. Также долбили фундаменты в вечной мерзлоте для ТЭЦ, металлургических заводов...

Первые годы мы работали только на общих подконвойных работах, как тогда говорили: «Иди и не вэртухайся». Однако мне повезло раньше, чем многим другим. В шестом лаготделении жила бригада музыкантов духового оркестра, руководителем и создателем которого был з/к композитор Сергей Федорович Кайдан-Дешков, автор пионерского гимна «Взвейтесь кострами». С детских и юношеских лет я рос в музыкальной семье и сам играл на трубе.

Оркестру как раз требовались трубачи, и Кайдан-Дешков, узнав обо мне, пригласил меня в клуб-барак проверить мои музыкальные способности.
Он рассказал, что осужден «тройкой» по ст.58-10 сроком на 10 лет. В Норильск его привезли в 1935 году. В оркестре он один политический, все остальные музыканты-бытовики (воры, бандиты, аферисты, мошенники и др.). Политических не берут, но, так как сейчас остро требуется трубач, он попробует добиться того, чтобы меня взяли в оркестр. Все музыканты работали на «блатных» работах — ведь бытовики не враги, а друзья народа.

Оркестр обслуживал в первую очередь «вольняг», главным образом работников НКВД и III отдела. Так через НКВД С.Ф.Кайдан добился разрешения допустить меня, политического, играть в оркестре. Таким образом, на 30 музыкантов было только два политических «фраера» — Кайдан и я. Оркестр часто играл на похоронах «вольняг», увеселительных вечерах работников НКВД, танцах, торжественных праздниках на комбинате и других мероприятиях. Все музыканты, так называемые друзья народа, были расконвоированы и ходили по пропускам. Кроме Кайдана и меня. На каждый выход из зоны к нам двоим приставляли конвоира — «попку» с наганом. В другое время я был шахтером, грузчиком угля на железной дороге, рабочим в геологической бригаде, рыл шурфы под фундаменты БМЗ... В те дни, когда нужно было играть с оркестром, меня на полдня освобождали от общих работ и под персональным конвоем доставляли с трубой на культурно-увеселительные мероприятия.
Однажды ночью пришел вооруженный энкавэдист и забрал с собой С.Ф.Кайдана с вещами. Позже музыканты разведали, что Сергея Федоровича отправили во Второй Норильск, где проводились расстрелы з/к. На следующий день было важное мероприятие НКВД и неотложно понадобился оркестр. Тут же в III отдел вызвали старосту оркестра Виктора Еськова и предложили ему возглавить коллектив. Виктор ответил, что ни один музыкант не возьмется за инструмент до тех пор, пока не возвратят Кайдана. Никакие угрозы не помогли. Все до единого отказались играть без Кайдана. В конце концов энкавэдэшники срочно возвратили Кайдана в оркестр. Сергей Федорович вернулся седым. От него я узнал подробности о Втором Норильске. После десятилетнего заключения С.Ф.Кайдана освободили и отправили в ссылку в Игарку, где он в нищете и умер.

Среди музыкантов было немало людей с высшим музыкальным образованием. Это И.А.Бачеев, С.Дягилев, Карузо, Корниченко, Сергеев и др. Были музыканты, которые получили по десятке за то, что играли «Марш егерского полка», который, кстати, и сейчас находится в репертуаре военных духовых оркестров. После освобождения С.Ф.Кайдана нескольким музыкантам с консерваторским образованием предложили принять оркестр. Но коллектив никого из них не принял. Оркестранты сказали: «Оставьте нашим руководителем Виталия Бабичева». Я отказался, так как не имел специального образования, был просто любителем-музыкантом. А оркестр был очень хороший и был крайне необходим комбинату. Без руководителя он бы начал разваливаться, этого допустить было нельзя. Меня вызвали в КВО (культурно-воспитательный отдел) к тов.Черных (к сожалению, забыл его имя-отчество). Он мне сказал: «Принимай оркестр. Музыкантам нужен человек, в которого они верят и принимают его. Хотя на их языке ты называешься «фраером», то есть не вором, а все равно они уважают тебя. Ты был комсоргом ЦК, парторгом ЦК, есть у тебя опыт работы с людьми, организаторские навыки. Буду тебе помогать». Мне говорили, что до Норильска Черных работал в ЦК ВКП(б) и во избежание ареста хорошие люди послали его работать в Норильск. Так я стал руководить оркестром.

Конечно, хлопот и горя с музыкантами я набрался немало, но они меня так же, как и Кайдана, оберегали за справедливость и честность. В предвоенные и военные годы оркестр, по существу, спас меня от массовых расстрелов, ибо по «делу» я значился как неразоблачившийся враг народа. Со временем из музыкантов мы организовали концертный джаз-оркестр для обслуживания з/к. Были у нас номера с производственным уклоном и юмором. Это нравилось з/к, а также вольным.

В нашем лаготделении работала старшим инспектором КВО Наталия Николаевна Карпова, очень образованная и интеллигентная женщина. Мы ее боготворили и обожали. Среди прибывающих этапов з/к было немало музыкантов, артистов, танцоров, которых мы постепенно начали включать в концертные программы. И таким образом сложился хороший коллектив. Наталия Николаевна поставила вопрос перед руководством Норильлага об организации театра КВО. Приказом начальника Норильлага Еремеева был официально создан театр КВО и первым худруком был назначен я.

Затем в театр и его коллектив начали поступать из этапов такие видные музыканты, как Иван Александрович Бачеев, бывший музыкальный руководитель джаз-оркестра Цфасмана. Потом он работал в ДИТРе, а после освобождения играл в оркестре на Гостелерадио СССР. Осужден он был «тройкой» НКВД по ст.58-10 на 10 лет. Сергей Дягилев — дирижер, виолончелист, впоследствии работал в Свердловском оперном театре дирижером. Художник театра Лев Хоменко был осужден только за то, что родился на КВЖД. В Норильлаге отбывала срок заключения в полном составе Львовская хоровая капелла под руководством Драгана. Здесь ни за что мучились меццо-сопрано Латвийской оперетты Ирина Крытс, спортсмен, пловец Валерий Буре, знаменитый эстонский пианист Уно Томбрэ, ансамбль цыганских танцев и еще много других музыкантов, фамилии которых я уже не помню.

Как не вспомнить, что говорили римляне: «Хлеба и зрелищ!» Так вот в Норильске зрелищ было больше, чем хлеба. Мы, советские люди, устраивали их не для Сталина, а для победы над фашизмом. Сталинизм хуже, чем фашизм, мы окончательно победили на XX, XXII съездах и на XIX партконференции. Мы давали концерты для з/к и вольных, в лаготделениях и в ДИТРе, на заводах и жили при этом на нормированном пайке — 700 г хлеба и приварок.

Позже я попросил, чтобы меня отпустили работать по специальности конструктором. Начальник КВО тов.Черных дал согласие перевести меня в лаготделение Дудинки при условии, что там я создам из з/к филиал театра для обслуживания з/к и вольнонаемных работников порта. Я согласился и выполнил его просьбу. Первую программу мы создали под названием «Поезд Дудинка—Норильск». Получилось удачно. С этой программой в течение года мы обслуживали Дудинку и Норильск. И только после этого меня отпустили работать конструктором в управление Дудинского порта. Там я тоже встретил (несмотря на сталинско-бериевский режим доносов, клеветы и преследований) людей, по-доброму, душевно относившихся к нам, врагам народа. Это прежде всего начальник порта Тимофей Гаврилович Стифеев, сейчас он работает в Воронеже директором производственного объединения, Алла Александровна Вайсберг — главный диспетчер флота Норильского комбината. Отдаю должное А.П.Завенягину, начальнику Норильскснаба В.Н.Ксинтарису — они относились к з/к с большой душевной человечностью. Хотя меня после войны тяжелым этапом отправили отбывать срок тюремного заключения на 4 года в Александровский централ, я все-таки благодарен за жизнь, которую мне сохранили вышеупомянутые мною люди. Вечная им слава!

Извините, что плохо написал, мне уже 78-й год. Сейчас я персональный пенсионер, почетный железнодорожник БАБИЧЕВ ВИТАЛИЙ НИКОЛАЕВИЧ.


В память о погибших родственниках на многострадальной земле
Норильска-2 зажигают свечи прибалты. Памятника узникам Норильлага
 в городе нет до сих пор - есть только обещание поставить его, выбитое
 на камне, уже несколько десятилетий стоящем на Гвардейской площади
 Норильска


 На оглавление "О времени, о Норильске, о себе..."

На главную страницу